Ненависть и свет между нами

Плащ волочился по земле, а за мной – длинный след, будто кого-то тащили. Наверняка на подкладке, уже полно пыли и мелкого сора. Решила, что пройду до конца мобиля и вернусь. Но дошла и увидела следующий, совсем не похожий на мой и прочие.

Скорее платформа. Основание с подошвой, удерживающей конструкцию над землей во время пути, бортики и тент. Больше, чем мой бокс раза в два, но не точно, из-за лихорадки расстояния шутили со мной, и близкое казалось далеким, а далекое наоборот. Под тентом – что-то тяжелое, стоит не в центре, потому что платформа с одного края просела, вдавившись в грунт.

Порыв ветра, сверху и чуть сбоку, был внезапным, ледяным, но таким приятным, что я, прикрыв глаза, подставила ему лицо. На веки что-то просы́палось. Или брызнуло?

Снег!

Крупинки растаяли почти в тот же момент, как коснулись кожи, оставив на щеках и губах бисерные капли, а край тента отогнулся и, наверное, я бредила, потому что оттуда слышался звук. Даже не звук, а ощущение, что зазвучит, только руку протяни, будто образовавшаяся щель была слишком узка, чтобы выпустить это наружу.

Несколько шагов и я оказалась рядом с платформой.

Я не сама, ветер меня толкнул.

Рука потянулась к углу тента, но за мгновение до того, как я коснулась соскочившего с крючка запорного кольца, запястье оказалось в капкане чужой руки.

Его.

Как подошел так близко, что я не заметила? Давно ли стоит здесь, наблюдая? Возьмет то, о чем говорил Пехт, прямо здесь или отведет в мобиль? Мой или свой? Как это будет?

На нем рубашка без рукавов, ткань тонкая и на просвет видна его грудь и рельеф торса.

И ведь он даже рта не открыл не сказал ничего, а меня тянет, как на привязи, как в бездну провала, когда стоишь на Краю и смотришь вниз.

От запаха холодной травы голова кругом, холеные пальцы с длинными ногтями придавили порез от ножа, и теперь обе руки болят, и лишь эта боль не дает поддаться.

Ближе. Чтобы дышать…

Коснуться. Прильнуть. Шею подставить…

Чтобы мой свет, что лился с ладоней на площади, стал его.

Чтобы – не больно.

Но стало только больнее.

– Терпи, – будто сквозь сжатые зубы процедил нетленный.

Его пальцы безжалостно сковырнули пленку бинта с обеих моих ладоней. Та, которую ранило мертвое железо, лежала в обычной руке, та, на которой ожог, распухшая и воспаленная – в когтистой лапе из серебра. Обе были холодные.