Одна Зима на Двоих

Выйдя из шатра, она позволила себе шумно выдохнуть и прижать руку к груди, где бешено билось испуганное сердце.

Ей удалось. Пусть не совсем честно, пусть переврав чужие слова, но все-таки удалось. Теперь она могла приходить к Лиссе когда будет нужно и ухаживать, не скрываясь. Повар наверняка будет лютовать, узнав, что у его хвеллы появились дополнительные обязанности, но иначе Ким все равно не могла поступить. Дело сделано. Теперь можно выдохнуть и успокоиться.

Однако к ночи, несмотря на удачное решение вопроса с Лиссой, тревога так и не прошла, а наоборот превратилась во что-то яростное, непреодолимое, гнавшее вперед.

Куда, зачем — не понятно, но в душе снова звенело, подталкивая к решительным действиям.

Что за это за действия Ким понять не могла. Она просто слонялась по шатру, изнывая от нетерпения. Посидела, полежала, постояла на пороге, не решаясь выйти на улицу.

Хассса, как всегда, не было и, впервые решив воспользоваться его отсутствием, а заодно чтобы отвлечься, Ким аккуратно посмотрела, что в свитках, лежащих на столе, что на стеллаже.

Какие-то записи, на неизвестном ей языке, чертежи, поблекнувшие карты предгорья, с отмеченными лагерями андракийцев. Все не то!

Ким искала другие карты, на которых были бы указаны пограничные горы и долина Изгнанников, а заодно переходы. Но, к сожалению, сколько бы она ни рылась в вещах кхассера, ничего подобного ей так и не попалось.

Расстроенная неудачей Ким снова подошла к выходу.

Сумерки уже целовали равнину, костры разжигались и веселые голоса наполняли все вокруг.

Лагерь пульсировал, светился, звучал на разные голоса. Он был живым.

Его пульсация отдавалась где-то глубоко в животе. Сворачивалась тугими кольцами, дрожала, наполняла нетерпением, маня, подгоняя, заставляя забывать обо всем. И в какой-то момент Ким почувствовала, что больше не может сидеть на месте, не может ждать. Что ей надо туда, где полыхают костры до самого неба, где звучит музыка и хрупкие женские тела извиваются в страстном танце, древнем как сама жизнь.

Ей хотелось видеть, чувствовать, участвовать.

Хасс, наверняка, рассердится, если увидит ее среди танцующих, может быть даже накажет — посадит под замок, вообще запретит выходить на улицу, но сейчас ее это волновало так мало.

Подумаешь Хасс, подумаешь рассердится.

Страх оказаться наказанной отступал перед томлением, расползавшимся в груди. И когда до нее донеслись отголоски той самой мелодии, чувственные, пронизывающие насквозь, она решилась.