Золотая долина

Аяна села и начала было думать, как поездка пройдёт в этом году, но поняла, что сон возвращается. Она сдвинула Шоша, который успел устроиться прямо на середине подушки, и легла, чувствуя затылком пятно тепла в том месте, где он спал. Она лежала с открытыми глазами, и наконец две луны моргнули и погасли над ней.

8. Утро

Рассвет только угадывался вдалеке, небо не успело посветлеть. Нэни сладко улыбалась во сне, Аяна посмотрела на неё с улыбкой и спустилась во двор, затянутый таким густым туманом, что казалось, будто она нырнула в молоко.

Примерно со дня осеннего равноденствия туманы утро за утром начинали умывать всё вокруг, вымывая краски деревьев, листьев, травы, день за днём приглушая яркость и размывая оттенки. Отчётливо пахло прелой листвой, и Аяна зябко поёжилась. Интересно, впору ли ей тёплая стёганая куртка? Должна быть впору, вроде бы она с прошлой осени не выросла и не раздалась. Эх, жаль, что она не такая, как Нэни… Ну ладно. Что думать о том, чего нет? Нужно достать одеяла и проверить подошвы и шнурки у тёплой обуви. Дел и так достаточно.

Огонь тихонько разгорался в очаге. Двор был тихим и тёмным, и нарушать эту тишину совсем не хотелось. Она ковшом зачерпнула воду из большой бочки с крышкой, глядя, как Лойка выскакивает на крыльцо, потягивается и тут же убегает в дом, зябко хватая себя за плечи. Видимо, копание сестры в сундуке разбудило и Мару с детьми, потому что, пока вода нагревалась, в детской уже выставили ставни с одного окна, и сразу за стеклом показалось любопытное лицо Ансе.

В кладовой лежали остатки вчерашнего ужина. Аяна вынесла к очагу завёрнутый в тряпицу хлеб, всё ещё мягкий, варёные яйца в коричневой скорлупе, связку жирной копчёной рыбы, кашу и тушёную тыкву и выложила всё на несколько больших деревянных тарелок. Небольшой медный стакан по очереди нырнул в мешочки с травами, и скоро над очагом закипел ароматный травяной настой, в который Аяна, подумав, добавила ещё несколько листьев ладонника, сорванных со связки над столом.

Она сидела и смотрела, как не спеша, потихоньку просыпается двор, а туман постепенно растворяется в воздухе, как отец уходит в птичник, и как дед Баруф, проснувшийся, как обычно, очень рано, набирает в тарелку еды, чтобы унести к себе в зимнюю комнату.

Двор оживал, ускоряя своё повседневное, непрерывное движение, лишь замедлившееся на ночь, словно колесо повозки, которая сбавила скорость на повороте, но выехала на ровную, светлую прямую дорогу.