Золотая долина

– Помнишь, ты мне рассказывала: недолежит, руки расцарапает, перележит – в гниль превратится…

Мама вдруг рывком села и притянула её к себе, так же, как с утра сама Аяна подхватила сонного Шоша.

– Айи, какая же ты у меня уже взрослая. Ты такая умница, такая красавица! Прости меня… прости! – Из её глаз хлынули слёзы. – Я просто не могу! Прости меня!

Аяна разрыдалась, обнимая маму. Она не знала, как помочь, что сказать, что сделать. Слезы застилали глаза, белая-белая птица над морем надрывно кричала, терзая сердце.

Они сидели так какое-то время, потом мамины руки обмякли. Она отстранилась и опустила голову.

– Мама, ты поела? – Аяна вытерла мокрые щёки, скользнула взглядом по маминым рукам, по голубым венам, отчётливо видимым под бледной нежной кожей. – Тебе принести каши? Лепёшку? Может быть, ты хочешь чего-нибудь?

– Не надо. Я сама схожу к очагу. – Голос был тусклый и блёклый, как утро в середине предзимья.

Дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату неторопливо вошёл Шош. Подёргивая пушистым кончиком хвоста, он подошёл к ногам Аяны и потёрся об них. Потом примерился, в один ловкий и мощный прыжок вскочил на мамины колени, устроился там поудобнее и принялся вылизывать свой пышный меховой воротник. Кончики длинных прядок застревали у него во рту, и он дёргал головой в сторону и высовывал язык, пытаясь избавиться от них.

– Иди. Сейчас Мара принесёт ребёнка.

Шош, наоборот, поднял голову и не мигая смотрел в глаза Аяне, а замусоленная прядка шерсти так и осталась у него во рту.

Аяна на мгновение прижалась лицом к плечу мамы и почувствовала мягкое тепло её тела и запах кошачьего корня и «лисьего коготка», которыми маму постоянно поили олем Нети и Сола. От волос и рубашки неуловимо пахло купресой, которую мама, как и Аяна, очень любила. Нэни, зная это, добавляла её мелкие иголочки и измельчённые ягоды во все снадобья и притирания, и даже в мыло, которым стирали одежду.

Слёзы снова подступили к глазам, Аяна поднялась и тихо вышла, притворив за собой дверь.

Небо уже заволокло низкими грустными облаками. Она с тоской думала о маме, пока собирала съестное в большую сумку, споласкивала кожаный бурдючок, наполняла торбу авеной и запрягала Пачу в большую телегу, которую отец заранее, ещё до рассвета, выкатил из сарая.