Враг моего сердца

Поднял голову: через небольшую щель приоткрытого волока в горнице княженки лился тёплый свет. Она сейчас ругала его, верно, бранила за вольность. Но на ладонях словно до сих пор хранился жар её кожи, а на губах — её вкус, сдобренный едва ощутимым травяным. И в паху ломило, признаться — до злого стона, рвущегося из самого нутра. Чаян вдохнул и выдохнул глубоко пару раз, запрокинув лицо к облитому закатом, словно малиновым соком, небу. И мучительное ощущение начало помаленьку сходить. А вместе с ним пропадали из души все остатки сожаления за сделанное.

Чаян покачал головой: первый раз такое, чтобы так остро всё внутри откликалось на близость девушки. И ничего нельзя было с этим поделать. Вспыхнувшая между ним и Зимавой страсть — не в счёт. Ещё недавно ему дурили голову победа и власть, что свалилась словно бы с неба, хоть и было пролито много крови. Да хорошо, что не пролилось больше. И это болезненное, шалое влечение к княгине сейчас уже сходило с тела и разума вешними водами. А вот тяга к Елице — лишь разрасталась.

И он понимал, что так просто её не отринешь, а потому отступаться нельзя. Кто знает? Может, в княженке кроется спасение от проклятия — в жрице Макоши, пусть и недоученной. Ведь кто-то же способен его разрушить? Хоть когда-то?

Эти мысли были опасными — он знал. И знал, что не сможет даже попробовать рискнуть её жизнью, чтобы проверить свои догадки. И потому надеялся теперь на знак от Богов, что дал бы понять, верны ли они.

Не находя в себе сил справиться с этими раздирающими нутро сомнениями и остатками возбуждения, он вернулся на ристалище: лучше бы и не уходил вовсе.

Рукоять боевого топора удобно легла в ладонь, отрезвила. Чаян провёл большим пальцем по ребру лезвия и снял оружие с пояса. Прошёл неспешно поперёк поля — развернулся в резком выпаде — и замер, увидев Ледена. Тот подошёл только что, сделал последний шаг и встал у края ристалища.

— Один махаться будешь или помочь?

— Я уж думал, ты с Вышемилой до утра где пропадёшь, — Чаян усмехнулся, опуская топор.

— Что, не удержала? А ведь пыталась сильно.

Брат переступил границу поля: и тогда видно стало, что гуляния он и правда уже давно закончил. У пояса его висел меч и такой же топор — с другой стороны.

— Вышемила славная, — Леден улыбнулся совсем не так, как можно было ожидать. — И ласковая. Но это всё. Всё, братец, что я могу сказать о ней.

“А о ком ты можешь сказать больше?” — захотелось вдруг спросить. Да так, чтобы с подковыркой, с подозрением.