Обсидиановое сердце

— Мне разрешено ударить тебя по лицу, если ты будешь творить чары, ведьма, — прошептала Вельга и продолжила стирать брызги крови с ног девушки холодной мокрой тряпицей. — Я могу сказать, что ты творила чары. И мне поверят.

— Можешь, — внезапно согласилась Гвинейн Гарана. — Или можешь меня отпустить, и я исчезну из вашей жизни навеки. Твой хозяин останется только твоим.

Вельга тихо рассмеялась.

— Не держи меня за деревенскую сумасшедшую, — она хлестнула Гвин тряпкой по лицу. Та зажмурилась. — Тогда ты вернешься с другими колдунами, и нас всех уничтожат.

— Тебя я могу защитить, — сделала новую попытку девушка. — Скажу, что ты находилась под гипнозом. И…

— Закрой свой рот, тварь! — служанка вновь ударила пленницу тряпкой.

— Тогда твой лорд сдохнет, и ты сдохнешь вместе с ним, — спокойно пообещала Гвин.

Ей сразу было понятно, что диалога с этой верной собачонкой не получится. Но попробовать стоило. Потому очередной удар в лицо адептку нисколько не удивил.

Нежное, заботливое прикосновение привело девушку в чувства.

Кто-то ласково погладил ее по голове. А потом позвал по имени:

— Гвинейн. Проснись. Ты кричала во сне.

В этом голосе звучала тревога. На первый взгляд, искренняя. Если бы не сам обладатель голоса, разумеется.

Гвин с трудом открыла воспаленные веки и одарила Руаля Ратенхайта полным ненависти взором.

Носферат склонился над ней с выражением глубочайшего сочувствия на лице. Даже гипертрофированного.

— Отойди. От. Меня.

Нечисть, — пробормотала девушка.

— Ух! Как грубо, — сочувствие мгновенно сменилось надменной улыбкой. — А я, между прочим, значительно унял твою боль, если ты не заметила.

Он выпрямился. Самодовольно скрестил руки на груди.

К своему облегчению (и одновременно к жгучей досаде) Гвин обнаружила, что боль действительно немного утихла. Даже сломанные пальцы, которыми она лишний раз боялась пошевелить, болели не так остро. Не говоря уже обо всем остальном.

— Я кричала не во сне, а от боли, но тебе же ведь это только в радость? — адептка пыталась воспользоваться короткой передышкой и придумать что-нибудь, что могло бы ей помочь, но для этого стоило заговорить зубы мучителю.

— Тебя ведь не моя боль заботит, а то, что мой крик раздражает твои нежные уши? А я сижу тут без движения, который день. Мои руки искалечены. Ноги затекли так, что я не чувствую их. Вы уродуете и получаете от этого наслаждение. Особенно твой братец.