Нарисую себе сына

Так давайте же выпьем за гармонию в этом пёстром мире многообразья! – мигом нашелся дегустатор.

- Э вэрро!!!(1) – дружно зазвенели над столом бокалы и громкий смех.

Я же радостно присоединилась. Потому что и сама, вдруг, ощутила теплые благодатные волны «гармонии». На прогретой июльским ветром веранде, за длинным шумным столом, над которым гудели пчелы. Тыкались в гроздья солнечного винограда и миски с медом. А люди не обращали на них никакого внимания. Людям было хорошо. И еще немного, кто-нибудь обязательно вспомнит про красный, с потертыми мехами баян.

Не зря же его выставили на подоконник. А потом и… как там маэстро Бонифас говорил… «в месте, где танцуют, когда счастливы, и когда убиты горем».

- Зоя, да брось ты ее! - темноволосая Ида, точная копия своей матери с другого от меня бока добавила. – Их тут множество летает – пасеки рядом.

Я замерла, накрыв тенью от руки прилипшую к меду пчелу, а потом беззаботно хмыкнула:

- Да я их не боюсь - они меня никогда не жалят, - и подцепила ногтем мизинца страдалицу под брюшко.

Пчела, оторвавшись от тягучего плена, криво пошла на взлет. Ида проводила ее взглядом:

- И не мудрено. А еще тебя, наверное, гнус никогда не кусает. И собаки не облаивают.

- Откуда ты знаешь? – качнула я девушку плечом. Ида ответила мне тем же:

- Догадалась. И знаешь, что?

- Что?..

- Да так, ничего. Хотела купаться тебя позвать. У нас тут… озеро недалеко.

- Купаться? – заинтересованно встрепенулся Зача.

- Купаться? – настороженно уточнила со своего конца стола Люса.

– Зоя, Идунья, Зача, вы туда серьезно надумали?

- Не-ет, - оценивающе глянула я в свой недопитый бокал и состроила парню гримасу. – Ида, я знаешь, чего сейчас хочу?.. Можно тебя… нарисовать?

- Нарисовать? Ух, ты! – пригладила та густые волосы. – Конечно, можно. Только давай, я платье другое надену.

- Это совсем не обязательно, - опершись рукой на плечо Зачи, со смехом поднялась я из-за стола… И как же хорошо то. Жаль лишь, что кроме нескольких листов бумаги и пары карандашей ничего из Канделверди не прихватила…

Поэтому сейчас, сидя в пол оборота на лавочке за изгородью, рисовала исключительно карандашом и растушевывала подушечкой пальца.

Натурщица моя, торчащая рядом, проявляла чудеса терпения в купе с неуемным женским любопытством. Она их чередовала:

- А это…

- Портрет.

- Ух, ты, - и поправила кружевной воротник на груди. На всякий случай. – Меня еще никогда не рисовали. Только в детстве… в тетрадке… Рудик.

- Рудик?..