Останься со мной

— Будто мало в мире напряжения, чтобы его дополнительно по проводам пускать.

— Ты против электричества? — Она и сама не знала, зачем спросила это.

— Конечно. Смогичи играют с силами природы, понять которые до конца не способны. Рано или поздно это обернется против них. В Китеж-граде не просто так до сих пор кудесные фонари горят, а на нас вот экспериментируют…

— Но горний истощается. Колдуны слабеют с каждым поколением. Давно разговоры идут. И если раньше по избам шептались, то теперь вон, на площадях кричат.

— Все верно, душа моя.

Но это говорит лишь о том, что пришло время меняться нам самим, а мы, как заведенные, продолжаем менять этот мир.

Велимир ушел, и на Василису обрушились разом все домашние хлопоты. Первым делом она вывесила на заднем дворе завеску. С той все еще бежала вода, от чего хотелось выть самым натуральным образом. Сегодня они пойдут гулять, и Велимир вполне мог повести ее к дубу или реке и произнести клятвы. Так как он колдун, им даже свидетели не нужны. Только его слово и ее согласие.

— Зараза! — Василиса попыталась руками отжать передник, но тот словно только этого и ждал. Надулся весь, расширился и выплеснулся на нее водопадом. Пришлось переодеваться, в который раз удивляясь подарку Смогича. Волосы так и остались сухими.

Потом она связывалась с арендаторами домов, пока ее серебряное блюдце не раскалилось добела. Разбиралась с кухней, отбирала вещи для прачки. Опомнилась, когда солнце стало бить в западные окна. Поставила в печь курник, горшок с рассольником и побежала наряжаться.

С серыми сумерками пришел Велимир. Потянул носом, крикнул кикимору, велев ей вынуть ужин из печи, и поднялся к Василисе. Та стояла перед зеркалом в короткой, едва прикрывавшей колени поневе, алых чулочках и стеганой душегрее, поверх вышитой белым по-белому блузе. Хороша. Стройна, крепкотела, круглобедра. Не девка, чисто яблоко спелое. Кусай до сока медового.

Велимир подошел со спины, прижался, руки на грудь положил — не девку держит, весь мир.

— Пошли в трактире поедим.

— Так ужин в печи стоит, — Василиса, словно масло сливочное, таяла от нежных ласк.

— Сгорел твой ужин, пошли. Или ну его, праздник, останемся? — Он скользнул вдоль края поневы, нырнул под полотнище, огладил пальцами девичьи бедра. Предлагая, но не настаивая.

— Нет, — Василиса одернула юбку, — нечего в четырех стенах сидеть.

Внизу отчетливо пахло горелым. Боярыня глянула на часы. И сорока минут не прошло, как она ужин поставила. Только-только подойти должен был.