Солнечный страж

Не знала и того, что на следующий день в приют явится сам генерал Гвинта и предъявит Кларе обвинения в том, что её воспитанницы были уличены в непотребном поведении после торжественного ужина. Что Клара назовёт имена — моё и двух других девочек…

— Мне ни к чему имена развратниц, матушка Клара, ваш долг как настоятельницы состоит в том, чтобы они ушли и не оскверняли своим присутствием лоно церкви, — скажет главный инквизитор. — Мне нужны имена моих солдат.

Клара привела меня в свой кабинет. Я стояла перед генералом и не могла поднять глаз — я знала, что его ледяной взгляд сверлит меня насквозь.

— Не знаю, — только и сумела прошептать я, едва дыша. — Он не сказал.

— Скверно, дитя, — хрипло ответил Гвинта и вздохнул. — Искатели не должны позволять себе пьянства и непотребства, а теперь я не смогу понять, кого мне следует выгнать из Ордена поганой метлой.

— Простите, — промолвила я.

Клара разве что не скрежетала зубами, сжимая кулаки. Едва лишь искатели покинули город, нас, развратниц, вымели из приюта поганой метлой.

На улицу. Зимой, ага.

***

Удивительное дело, но вся цепочка этих мрачных воспоминаний позволила мне немного успокоиться и привести в порядок мысли. Устав Солнечных стражей древнее инквизиторского на много веков. И уж кому-кому, а стражам точно не пристало даже смотреть в сторону девушек из таверны, так чего же мне горевать?

Я вытянулась на кровати, расправляя жутко затекшие ноги и спину. Где-то за бревенчатыми стенами гомонила ночная таверна. Быть может, Рамина и права в том, что нужно драть когти в сторону юга.

Я с трудом представляла себе море и длинные песчаные берега, при слове «море» мне всегда вспоминались вестенские бескрайние поля. Море травы, говорила матушка Евраксия, которая в юности была паломницей и повидала на юге настоящее море. Трава колыхалась волнами, и в детстве меня это всегда успокаивало. Я представляла себе, что по тонкой колышущейся кромке поля тихо бродят тени магов и воинов, которые пали, защищая эту землю. Иногда я даже различала их воображаемые силуэты и девчонкой махала рукой моим родителям, которые должны были непременно видеть меня в зеркале между мирами.

— Очухалась? — поинтересовалась Рамина, вернувшаяся глубокой ночью. — Думаешь, я не вижу, чем ты заболела?

Она засветила свечи и принялась расчёсывать волосы.

— Чем? — тихо спросила я, всё ещё не отнимая рук от груди, словно там была сквозная дыра и мне требовалось её прикрывать.

И всё-таки боль уходила. Ей на смену внутри разливалось странное тепло.