Лана из Змейгорода

— Я должен завершить начатое! — проговорил он жестко, словно самого себя уговаривал и убеждал.

Лана видела эту борьбу, которая в нем сейчас происходила, и потому, ничего не говоря, положила на лавку рукавицы, отряхнула от лебяжьих перьев и сняла теплый плащ, потом медленно начала расстегивать подбитую мехом нарядную душегрею. Яромир, словно зачарованный, наблюдал, как она открывает тонкую шею, с которой, давно сошли горячие следы его последних поцелуев, как касается пальцами неровно и тяжело вздымавшейся высокой груди, так и не налившейся молоком.

— Разве твое дело не может подождать? — безжалостно проговорила Лана, сбрасывая в хорошо протопившейся, словно ожидавший их возвращения, избе душегрею и испытующе глядя в глаза ящера. — Да и о каком деле ты говоришь? Ты же вроде как собирался отправиться на Ледяные острова, чтобы выручить Велибора или снарядить корабль, способный бороздить Окиян-море, а сам даже к Финисту в Детинец не заглянул.

Она откинула назад волосы и наклонилась, чтобы снять похожие на лебединые лапки желтые сафьяновые сапожки, при этом показывая открывшуюся в вырезе рубахи грудь и не отрывая от Яромира призывного, но при этом властного взора.

Лана отлично понимала, что, хотя вроде бы сейчас оказалась в его власти, может приказать ему что угодно, и не собиралась стесняться.

Она толком не осознавала, чего именно сейчас добивается и какие их обоих ожидают последствия. Она просто знала, что поступает правильно. Пускай они так и не сыграли свадьбы, но вено, выплаченное батюшке Водяному, их кольца и потерянная плачея намекали на необходимость закончить то, к чему они так долго шли.

Да и хотела она, чтобы наяву совершилось то, о чем грезилось тоскливыми одинокими ночами в доме того, кто так и не стал ее мужем.

Из груди Яромира вырвался стон. Он тоже мечтал об этой встрече и не мог противиться ее натиску, помноженному на отчаянную тоску по несбывшемуся и не свершенному. Лана опомниться не успела, как оказалась в его объятьях, таких же жарких и непреодолимых, как та сила, которая принесла ее сюда.

Яромир в одно касание освободил их обоих от одежды, перенося свою любимую и единственную на широкое ложе, застланное заповедными травами и медвежьими шкурами и словно дожидавшееся своего часа.

Он ласкал ее со всей страстью неистовой натуры, истосковавшейся и вроде бы совсем застывшей в ледяной башне гордыни, но так и не разучившейся пылать и любить.