Дыхание ветра

Я села прямо на землю возле парня, грязными руками размазывая слёзы по щекам, и пыталась понять, жив ли он, боясь притронуться, чтобы не причинить лишнюю боль. Он уже не стонал и совершенно не двигался, но его грудь, всё же, немного поднималась, оставляя надежду на то, что он всё ещё дышал. Его отец произнёс, осторожно поднимая Алекса на руки:

— Нам пора идти, дочка, и идти очень быстро. Если ты устала — садись в седло, и Ворон мигом тебя донесёт до нашего дома.

— Я никогда не сидела в седле, боюсь, что у меня не получится править лошадью, — сказала я.

— Ладно, веди его в поводу, только держись дальше, чтобы он не нервничал.

Когда я отвязала Ворона, отец Александра уже двинулся в путь. Он не шёл и даже не бежал. Он словно летел, едва касаясь ногами земли, и его ноша совсем ему не мешала. Сначала, когда темп его ходьбы был не таким уж быстрым, я старалась не отставать, но за оборотнем мне было не угнаться, поэтому через пару минут я потеряла их из виду. Шла вперёд, придерживаясь оставленных кое-где следов, и надеялась, что не потеряюсь в лесу.

В один момент мне показалось, что следы исчезли. Либо я свернула не в ту сторону и заблудилась, либо просто не могла их разглядеть, не будучи следопытом. Остановившись в раздумье, что же дальше делать, приняла непростое решение, понадеявшись, что конь уж точно найдёт свой дом. До этих пор мне никогда не приходилось ездить на лошади, но я отважилась, хотя было очень страшно. Вдруг конь не стал бы меня слушаться или и того хуже — сбросил бы со своей спины.

Перекинув уздечку через голову коня, поставила левую ногу в стремя и удерживая уздечку, перебросила правую ногу через его спину, садясь в седло. Это было не просто, но с горем пополам получилось. Потом ослабила поводья, и умное животное двинулось в путь, передвигаясь спокойным шагом, словно зная, что в седле сидел полный дилетант.

Как я и предполагала, конь прекрасно знал дорогу домой и быстро дошёл до Андреевского хутора, который внезапно открылся моему взору минут через десять.

Войдя, увидела Алекса лежащего на правом боку на огромном дубовом столе, и его отца, склонившегося над ним с иглой в руке и зашивающего рваную рану на его спине.