Дыхание ветра

Надо было давно это сделать, а я всё не решалась, — как бы оправдываясь, проговорила я, и глаза Александра открылись шире. Он, всё ещё ничего не понимая, уставился на меня изумлённым взглядом и рассеянно произнёс:

— Ну, говори...

— Я... люблю тебя. — произнесла я очень тихо, вглядываясь в его глаза.

— Что? — воскликнул вдруг парень, подскочив, как ошпаренный с того места, на котором только что расслаблено лежал. Глаза его расширились, словно от ужаса, и разом почернели, а лицо скривилось от боли, словно я не призналась в чувствах, а ударила его.

— Я тебя люблю! — уже уверенней повторила и шагнула к нему чтобы быть ближе.

— Нет! Нет! Нет! — пробормотал Алекс. — Ты не должна это говорить! Ты что, сошла с ума?!

— Но почему? — в растерянности произнесла я. Уж такой реакции на своё признание я точно не ожидала.

— Ну, зачем? Зачем ты всё испортила? — похоже, что он был крайне возмущён.

— Что... испортила...? — пролепетала я поражённо.

— Теперь уже ничего не будет, как прежде... Зачем..

Ожидая любой реакции на своё признание, я даже не могла предположить, что он может прореагировать именно таким образом, и была обескуражена и растеряна. Моё сердце, готовое всего несколькими мгновениями ранее выпрыгнуть из груди и улететь к небесам, сейчас почти остановилось.

Готовая разрыдаться, если бы только не высохли слёзы в ставших внезапно горячими, словно наполненными пустынным песком, глазах, я, разочарованно глядя на молодого человека, проговорила хриплым чужим голосом, так как в горле моём пересохло так, словно я несколько дней страдала от жажды:

— Алекс, что с тобой? Я призналась, что люблю тебя, только и всего, а тебя словно подменили. Твоё реакция оскорбительна.

Некоторое время он молчал, лицо его всегда такое светлое и доброе, теперь потемнело и выражало сильнейшую муку, и, когда я попыталась снова что-то сказать, Алекс, вдруг, заговорил таким глухим, безжизненным голосом, который напоминал стон раненого зверя.

Его некогда прекрасное лицо, ставшее таким пугающим, выражало невыносимую боль, которую он не мог скрыть, а слова, которые он произносил с трудом, ранили меня прямо в сердце:

— Нельзя было это говорить. Я не хотел этого знать.