Рыбья Кровь и княжна

Можно было, конечно, возразить, что никакие письменные законы не мешают базилевсам казнить и миловать по своей прихоти, но это значило бы, что он воспринимает ее слова слишком всерьез.

Упрямства ради он еще два или три раза возвращался к написанию своих законов, потом все же забросил это дело – судить всех по обычаям и по своему собственному чувству справедливости было действительно хоть и труднее, но надежней.

Отличилась Всеслава и при посещении писарской школы. Захотела узнать, чему учатся ученики третьего года обучения.

В большой горнице вдоль трех стен тянулись лавки и столы для двадцати учеников. Перед Фемелом на учительском столе лежал список тем из «Стратегикона Маврикия», по которому он на ромейском языке опрашивал учеников. Два года назад Фемел в Корояке уже обучал детей князя Рогана ромейскому языку, поэтому Всеслава, немного послушав, по-свойски тоже захотела что-либо спросить.

– Пускай ответят «О войне против незнакомого народа». Вот тот, – указала она на мальчишку с совершенно белыми волосами.

– Если война ведется против незнакомого народа, – с трудом начал подбирать ромейские слова пятнадцатилетка, которого так и звали: Беляк, – а наше войско испытывает перед ним страх, то не следует стремиться к тому, чтобы сразу вступить с врагом в главное сражение, но нужно постараться, не допуская риска, за день до сражения напасть на какую-то его часть, используя для этого опытных стратиотов.

Белоголовый замолчал. Ответ был неполон.

– А зачем? – строго поинтересовался со своего места Дарник.

– Чтобы ослабить врага, – неуверенно произнес Беляк.

– Чтобы свое войско отбросило страх, – явственно раздался шепот подсказчика.

– Десять розог! – приказал Фемел.

Староста класса с помощником вывели Беляка на середину горницы, перегнули через козлы и намочили розги.

– Нет-нет! Я прошу тебя отменить наказание, – обратилась Всеслава к мужу.

– Ладно, все сели на место, – великодушно уступил ромей.

Позже князь выслушал от жены еще и целую речь по этому поводу:

– Ты запрещаешь пороть своих гридей, чтобы они больше помнили о своем достоинстве и чести.

Так почему порешь тех, кто потом станет воеводами твоих дружин? Сам говорил, что тебя мать никогда в детстве не наказывала.

– Не мной этот обычай заведен, не мне и отменять, – недовольно ответил князь.

– А можно я тоже буду на эти занятия ходить? – неожиданно попросила она.

– Ну да и насмотришься на голые зады поротых мальчишек. Лучше я сам дам тебе эти свитки и книги.