Неудача в наследство

И вот этот Знак, на щеке пылающий, – это было очень хорошо! Нет, для Настасьи и в целом – очень плохо, конечно, но для Славки – очень хорошо! Безликие силу чуяли, видели, не так, как видящие, разумеется, но видели, а вот использовать не могли. Даже активаторы в их руках не работали. Значит, к случившемуся зверству Славка отношения никакого не имел, и это, считай, доказанный факт. Михаил попросил Анну написать ещё один экземпляр заключения, специально для Фёдора Николаевича, а сам направился на почтамт. Дорога за размышлениями промелькнула незаметно.

В главном зале расположилось шумное семейство, по всей видимости из мелкого купечества. Дюжий краснолицый отец выговаривал что-то своей дородной супруге, оба не обращали внимания на горластых отпрысков, рассредоточившихся по всему помещению. Тщедушный служащий почтамта поглядывал на них с высокомерным неодобрением.

– Послание в Моштиград отправить требуется, – Михаил постарался привлечь его внимание к собственной персоне. – Срочно!

– Всенепременнейше! – встрепенулся работник и подтянул к себе книгу регистрации.

Узрев адрес на конверте, человечек заметно струхнул, но взял себя в руки и понимающим тоном уточнил:

– Малую печать тоже будем ставить?

– И малую, и особую, – подтвердил Михаил, вытаскивая из внутреннего кармана три активатора.

Служащий затрепетал с удвоенной силою и пролепетал что-то насчёт того, что малую печать он второй раз за неделю ставит, а особую и вовсе – впервые со времени открытия станции. Видать, времена неспокойные настали.

Михаил мог бы поспорить с логичностью цепочки рассуждений, приведшей к такому выводу, но не с самим утверждением. Несмотря на забрезжившую надежду на скорое вызволение друга, на душе действительно было тревожно.

Глава 52. Рокировка

– Ба-а-арин… Ба-а-арин… – назойливым бараном блеял из-за двери Степан.

Михаил с трудом разлепил глаза. За окном висела серая непроглядная муть. Который час? Начало четвёртого? Назвать это время утром язык не повернулся бы даже у самого оптимистично настроенного жаворонка.

А поскольку Михаил к ним абсолютно точно не относился, то он и пробовать не стал озвучивать столь чудовищную ложь, а честно простонал:

– Какого черта? Три часа ночи!!!

Он отодвинул подушку, под которую засунул голову, пытаясь, видимо, спрятаться от шума.

– Михаил Николаевич, простите, Шестиликой ради, – заклекотал Степан. Голос его завибрировал с удвоенной силой и стал гораздо выше, напоминая уже не навязчивого барана, а истеричного петуха.