Варвара Спиридонова, ныне покойная

— Так вот почему так сильно пахнет ванилью.

— Я приняла ароматическую ванну, — сказала Варвара, — сделала депиляцию и маску для волос, обновила маникюр и педикюр, нарядилась в самое красивое платье и потратила два часа на макияж. А теперь оказывается, что всё это понапрасну, ибо ваша природная недоверчивость положила на лопатки неустойчивое джентльменство. Может, и хорошо, что я умерла молодой, — не придётся теперь разочаровываться в современных мужчинах.

— Господи! — удивился Марк. — Зачем вам понадобилось прикладывать столько усилий?

— Исключительно ради вашего удовольствия, о мой ворчливый душегуб.

— Послушайте, — сказал Марк, когда они уже подошли к кассам. — А давайте я сам буду выбирать, в каком именно теле вы будете ко мне приходить?

— Вы, я смотрю, настойчивы в своем стремлении усложнить мне жизнь, — вздохнула Варвара. — Но по крайней мере вы уже смирились с тем, что наши встречи будут регулярными.

— Что?

— Вы же помните, что я одинокий мертвый филолог, и теперь вам до конца ваших скорбных дней придется освещать собой моё жалкое существование.

— А что потом?

— Когда потом?

— Ну, после того, как мои скорбные дни закончатся.

— Интересно, — задумалась Варвара. — Мы превратимся в призрачный дуэт или и я тоже закончусь? Как бы нам это проверить?

— Так я и знал, что вы смерти моей хотите!

— Послушайте, — шепнула Варвара, когда свет в зале погас, а зрители зашлись новой волной аплодисментов в ожидании актеров.

— Что — это? — дёрнулся Марк, но она жарко прижалась к его боку, каким-то самым гуттаперчевым образом преодолев мягкий подлокотник.

— Темнота, зрители вокруг, запах пыльных кулис и удушливых духов пожилых театралов…

— Варвара Николаевна, держите себя в руках!

— Марк Генрихович, не мешайте мне наслаждаться представлением. Вы только представьте: когда-то в этих ложах бушевали нешуточные страсти…

— Да тут и лож никаких нет! — громким шёпотом возмутился Марк и замолчал, потому что одна узкая рука кондитера легла ему на грудь, а вторая на бедро.

— Вы взбесились? — спросил он нервно.

— Тшш, — отозвалась она, и его лица коснулось её дыхание — ваниль и что-то ещё, похожее на кайенский перец. — Представляете? Восемнадцатый век. Она — красавица с фарфоровым личиком и почти обнаженной грудью. Зрелая, обольстительная, уверенная в себе.