Вороны вещают о смерти

Множество людей стояли в молчании и ждали. Наблюдали. Когда лица перестали расплываться перед глазами, я мельком оглядела их. Хотелось знать, кто пришел почтить сестру и проводить ее на пути к следующему миру.

Стояли здесь женщины с заплаканными глазами. Одеты они были в расшитые узорами праздничные одеяния. Волосы прятали под повойниками¹ с обережной вышивкой. Стояли здесь и мужчины в светлых рубахах и разноцветных очельях. Среди женщин я была единственной девицей, а детей не было вовсе – воспрещалось.

Старейшина же стоял раздетый по пояс. Заканчивал приготовления. Он поставил в ноги умершей глиняный горшок с коливом и сыту́ – разведённый в воде мед. В сложенные на груди руки вложил обережные бусы из дерева, речных камней, костей и перьев. А после укрыл тело белой тканью.

Я продолжала глядеть на сестру, даже когда лицо ее навсегда скрылось под белым покровом. Солнце бросало на ткань насыщенные теплые лучи, окрашивая золотом, и это казалось хорошим знаком. Оно готово было вот-вот коснуться краем земли.

Старейшина остановился перед крадой с факелом в руках, монотонно воззвал:

– Прими, Морена, эту душу в свои объятия. Укажи ей проход в свое царство. Сбереги ее на пути к нему. – Повернулся к нам, поднял руки и запрокинул голову. – Мы горды, что знали тебя, Зоряна. Ты останешься в наших сердцах и в глазах своих детей. Твой путь в этом мире окончен, но продолжится в следующем. Так отправляйся же светлой тропой к берегу реки Смородины. Без страха ступай по Калинову мосту, ведь на том берегу уже ждут тебя Предки в дивной своей долине.

Я вторила ему тихим шепотом:

– Однажды мы встретимся вновь.

Шепот затерялся среди прочих голосов, но я знала: Зоряна обязательно его услышит.

Старейшина, стоя спиной к краде, отвел руку с факелом, пока не упёрся в дерево. Солома занялась быстро, затрещала в вязкой тишине. И вот яркое рыжее пламя охватило краду, начало лизать сухие берёзовые жерди. А яркое рыжее солнце коснулось краем горизонта, расцветило прощальными лучами лица и глаза, заиграло на влажных дорожках слез.

За нашими спинами раздались первые звуки дудки-жалейки, пронзительные, похожие на плач. Потом и гусли подхватили мелодию. Старшие женщины затянули погребальную песню, медленную и грустную. Постепенно ее подхватили и другие, и вот уже каждый пел, вкладывая в нее что-то своё. Низкие и высокие голоса, хриплые и звонкие. Одни дрожали, а другие тянули уверенно.