Вороны вещают о смерти

Что я должна ответить? Могу ли вообще решать, прощать кого-то или нет? Ведь я больше не Огниша, а лишь ее обиды и злоба. Мы с ней как два разных существа, связанные общими воспоминаниями. Не в моей власти прощать кого-то за ее смерть.

Хотя я уже готова была это сделать.

– Ничего, – печально усмехнулась матушка в ответ на мое молчание. – Я понимаю. Ты, верно, не привыкла слышать от меня таких слов. Мне так жаль, дочка. Всеми силами я пыталась оградить тебя от той участи, которая ждёт меня, но сделала только хуже. Теперь ты навья.

Навсегда. А я ничего, совсем ничего не могу сделать.

В повисшей между нами тишине крылись сотни невысказанных слов, обиды, которые невозможно забыть, вина, которую невозможно загладить. Как много бед можно было избежать, если бы мы с самого начала были честны друг с другом.

– За этот разговор я услышала от тебя больше добрых слов, чем за всю жизнь, – с тихой досадой заметила я, а матушка отмахнулась:

– Все эти нежности не в моем характере. Знаю, что разочаровала тебя. Надеюсь, тебе станет легче, когда заберёшь мою жизнь.

– Не станет.

– Не хочешь пятнать руки моей кровью? Что ж. Одно я могу сделать для тебя напоследок. Затягивать больше нет смысла.

Она поднесла крохотный огарок лучины к самому лицу. В жёлтом свете блеснули ее пустые глаза. Взмахнула рукой – и лучина упала на пол. Задымилась и затрещала сухая солома.

Я открыла было рот, но не смогла вымолвить ни слова. А нужны ли они? Есть моменты, когда молчание говорит гораздо больше.

Несколько бесконечных мгновений я наблюдала, как разгорается пламя у ее ног.

Как черный дым окутывает избу. Несколько бесконечных мгновений казалось, что у меня снова есть сердце, и что оно сжимается там, внутри призрачного тела. Болит и кровоточит.

Матушка не отводила от меня взгляда. И я не отводила. Все тяжелее было противиться желанию взять ее за руку и вытащить отсюда. Знала: нельзя.

Знала, что она приняла сейчас самое верное из всех возможных решение.

– Иди уже. Огниша.

И я ушла.

Снаружи все ещё лил дождь.

Все ещё метались в черном небе черные обезумевшие птицы, оглашая округу тревожным карканьем. Все ещё слышался леденящий вой нежити и крики напуганных людей.

Это была самая искренняя, самая печальная погребальная песня.

Когда нежить вокруг начала биться в агонии и падать, исходя покидающей мертвые тела злой волей, я остановилась. Выпустила, наконец, топоры из окоченевших рук. Повернулась, чтобы увидеть, как пламя пожирает родную избу и все, что я знала и любила.