Вороны вещают о смерти

Стоило лишь увидеть их – осознание вспыхнуло безжалостной неотвратимостью. Я пошатнулась. Топоры медленно поползли вниз.

– Ма… – сдавленно выдавила я за миг до того, как капюшон слетел с ее головы.

Внезапно изба оказалась знакомой. Внезапно оказалась знакомой и епанча, которую я сама носила прежде. Запах пыльной соломы и болотника. Седые волосы, выбившиеся из-под ворота.

Я не могла шевельнуться. В голове все плыло, а грудь раздирало изнутри, и боль эта была самой настоящей.

– Всё-таки это ты, Огнеслава.

Голос знакомый, но такой пустой, смиренный.

Печальный. Она глядела мне в глаза, и я не узнавала этого взгляда.

– Пришла отомстить? Что ж, делай свое дело.

– Что? Ты… – прошептала я, а смысл слов ускользал, как и смысл всего происходящего. Потом что-то щелкнуло внутри. – Как ты могла?!

Смирение на ее лице сменилось озадаченностью, словно она не ожидала, что мертвая дочь способна рассердиться.

– Я не думала, что все так обернется. Я хотела для тебя лучшей жизни, но теперь ты навья… По моей вине.

– Она тяжело вздохнула, повесила голову. Видно было, что слова даются ей с трудом. Прошептала: – Прости меня, дочка. Прости.

– Что? – вскинулась я, чувствуя, как кипит черная злоба внутри. – К лешему твои извинения! Останови все это, отзови нежить!

– Не могу. Я уже давно не контролирую силу. Теперь их остановит только смерть. Ты ведь за моей жизнью пришла. Так чего же ты ждёшь?

Она с вызовом вскинула подбородок и даже не пыталась скрыть, как больно ей видеть меня. Мне тоже было больно. Все плыло перед глазами, а мысли путались.

Я не понимала, что делать, что сказать, как реагировать. Сжала топоры ещё крепче, впившись когтями в дерево. В солому с них с тихим шорохом капала вода. Проговорила:

– Я жду объяснений.

– Навья, которая хочет поболтать? – удивилась матушка. – Так ты, значит, ещё не убивала?

Я прищурилась.

– Не уходи от ответа.

На несколько мгновений воцарилось молчание. Сквозь летящие с улицы крики и вой я слышала, как дождевая вода стекает с моих волос и подбородка, с белой погребальной рубахи.

Слышала сиплое дыхание матушки и ее сердце.

– Ладно, – тяжело откликнулась она. – Я расскажу тебе все. Но сначала позволь увидеть тебя ещё раз. Глаза уже не те…

Она нащупала на печи кремень и кресало, высекла искру. Тусклый свет лучины едва смог бы разогнать темноту, сгустившуюся в избе. Но мне не нужен был свет, чтобы видеть ее.

Матушка приблизилась, подняла лучину к лицу. В ее блеклых глазах отразился мой силуэт. Перевернутый.