Вороны вещают о смерти

Спустя время ты станешь как те навьи духи, не вспомнишь даже своего имени. Останется неутолимая жажда и злоба ко всему живому. Неужели, ты хочешь этого?

– Но ты-то не стал… таким.

– Когда-то я упивался горем. Искал способы заманивать людей в лес, ночами бродил по поселениям, отмечая дома и случайных прохожих проклятиями, а потом с наслаждением наблюдал, как все хорошее ускользает из их жизней, сменяясь черным отчаянием. Приносить всем вокруг горе – вот, ради чего я жил. И ничего другого мне не хотелось.

Однажды мне просто надоело. Но я уже ничего не помнил о себе, и пришлось выстраивать личность заново. Пойми правильно, навья, я не начал любить людей или ценить их жизни. Мне стало… интересно наблюдать за ними, а не только проклинать.

– Играешься с едой?

– Нет, это не то, – хмуро покачал головой Лихо. – Просто я понял, что даже в мире нечисти может быть что-то большее, чем голод и его утоление.

Я ненадолго задумалась, покопалась в себе в поисках ответа. Большее? Нет. Меня интересовала лишь месть.

– Ну, мне нет до этого дела, – отмахнулась я. – Скажи, Лихо, сколько дней прошло с моей смерти?

– День.

– Всего-то? Казалось, я пробыла в Нави не один месяц…

Я подняла к глазам руки, повертела их, только теперь обратив внимание, что мертвенно бледную кожу расчертили темные полосы вен, словно черная кровь по ним текла. Но крови на самом деле не было, сердце не билось. Ногти заострились в когти, подобные когтям Лихо.

– А сильно ли я изменилась? Яр узнает меня в обличьи навьи?

Лихо повернулся ко мне и какое-то время изучал лицо, долго, будто впервые видел.

– Волосы стали темнее. Пропали веснушки. Глаза по-прежнему жёлтые, горят в темноте, как болотные огни. Только прежде они были тёплыми.

– Я всё-таки мертва! Глаза у покойницы теплые разве что на краде.

Я резко рассмеялась, а потом так же резко затихла. Нахмурилась, потому что почуяла человечий дух. Мы поравнялись с первыми избами. Из распахнутых настеж окон с воткнутыми в рамы колючими ветками в ночную прохладу тянулись следы жизненной силы.

Она манила, наполняла нутро требовательным голодом. Так манит запах свежего хлеба. Больших усилий стоило не отвлекаться на чужие жизни на пути к той, что задолжала мне.

Просторная изба сотника выросла впереди, и во мне тут же пробудилась уснувшая было злоба. Сами собой сжались кулаки, когти впились в ладони. Волосы зашевелились в потоках силы, витающей вокруг, когда я медленно приблизилась к жилищу.