Забракованные

Но, думаю, это вряд ли вам повредит.

А вот теперь собеседник отреагировал: сперва его глаза округлились, а потом он подавился смехом.

— С Кристом… — выдавил из себя, явно пытаясь не расхохотаться в голос. — Связь?

Амелия пожала плечами.

— Видимо, другие причины верности вам Дрейдена ему не слишком понятны.

Монтегрейн резко посерьезнел.

— Крист несколько раз спасал мне жизнь, а я ему. И это не очень-то романтично, — признался неожиданно, хотя Мэл и не требовала никаких пояснений.

Амелия серьезно кивнула — что-то подобное она и предполагала.

— А вчера вы сами были у Гидеона, не так ли? — Все снова складывалось как нельзя логичнее. — Поэтому Дрейден так нервничал, а вас не было так долго? Он вызывал вас на допрос?

Собеседник дернул плечом.

— Это регулярный ритуал.

Амелия помолчала.

— Через девять дней он явится ко мне снова и потребует информацию, — призналась затем.

Монтегрейн тоже не выглядел удивленным.

— Дайте, — ответил равнодушно.

Что ж, то, что ей не придется придумывать уловки для встречи с главой СБ, было облегчением. Она так устала от лжи…

Обняв себя за плечи, Амелия отвернулась и шагнула к озеру ближе. Поддела носком сапога круглый камень, и тот с плеском скатился в воду, обдав обувь и подол юбки брызгами.

— Мэл? — позвали сзади.

Она обернулась, скорее инстинктивно, нежели обдуманно, и лишь потом сообразила, как к ней обратились.

Отец всегда звал ее ласково — Мэлли.

Так вышло, что младшие воспитанницы приюта стали называть ее «тетя Мэлли», и она не стала их одергивать из-за того, что это обращение напоминало о родителях и доме.

«Мэл» юную Амелию звали подруги.

Так, когда никто не слышал, всегда называла ее добрая верная Клара, горничная и самая близкая подруга юности, с которой в последний раз она виделась, отбывая из Южного округа на собственную свадьбу. Клара умерла при родах через несколько лет после отъезда Амелии из отчего дома, а Эйдан даже не позволил ей поехать на похороны.

Так звала ее Элиза Форнье, единственная подруга, как она тогда думала, в огромном недружелюбном Цинне.

Так порой звал ее Седдик и его помощницы в лазарете…

Никто, ни одна живая душа, не называл ее так очень давно.

И сейчас это забытое обращение всколыхнуло такую бурю чувств, что в горле запершило от невыплаканных слез и не сказанных вовремя слов.