Искра

Сочное, горячее, чуточку переперченное, но от того не менее вкусное, оно таяло во рту. Панировка похрустывала, фасоль наполняла рот ароматным соком, а мягкого хлеба была целая корзинка — я с трудом заставила себя остановиться на четвертом ломте.

Заметила, что Райдер наблюдает за мной, и положила приборы, чувствуя, как краснею. Леди не едят много…

— Десерт? — нейтрально спросил мужчина. Сам он за это время съел только половину отбивной.

— Нет, спасибо…

Райдер негромко звякнул столовым серебром о край тарелки, отпил вина.

— Давайте договоримся, Этансель, — заговорил он, поглаживая ножку бокала. — Обед в два. Ужин в восемь. В это время вы сидите здесь, вот на этом стуле. В остальное — занимайтесь чем хотите. На втором этаже есть библиотека — вы ведь умеете читать? Запертые шкафы не трогать, книги по дому не разбрасывать. Гулять рекомендую в саду, холмы опасны, а погода коварна. Завтрак в девять, присутствие на нем желательно, но необязательно.

Я кивнула.

— Можете идти.

— Спасибо за ужин, мистер Райдер, — пробормотала я, вылезая из-за стола.

— Это необязательно, — снова принялся за еду мужчина. — Этансель! — окликнул он меня, едва я повернулась к лестнице. — Возьмите свечи. Ступени не в лучшем состоянии, я не хочу, чтобы вы упали.

Ворот его рубашки был расстегнут, и когда Райдер откинулся в кресле, в треугольном вырезе заблестела чешуя.

Странно. Непонятно, страшно.

Рыдает воском свеча, трещит, трепещет на сквозняке. Шторы раздуваются так, словно за ними кто-то стоит, и в зеркале с испорченной сыростью амальгамой мелькают тени.

Жутко.

Не выдержав, я вскочила с матраса и отдернула портьеры, впустив в комнату лунный свет и ледяной ветер. Пятясь, вернулась в кровать. Так лучше. Так видно, что у окна никого нет, а за стеклом — застывшие волны холмов в искрящейся снежной пене и сине-черное небо.

Внизу зазвенела посуда, засмеялся Райдер.

…не тронул. И взгляда этого — противного, липкого — не было. И все равно страшно: не от душевной же доброты он оставил меня в своем доме!

Но спросить, что он собирается делать — еще страшнее.

Шорохи, скрипы, и тихие стоны ветра. Я убеждаю себя, что это ветер. Приоткрытая дверца шкафа — я уже знаю, что его невозможно плотно закрыть. Старые часы — секундная стрелка на них то замирает, то вдруг раскручивается, догоняя время.

И очень хочется пить.

За четыре года я совсем отвыкла от соли и специй, и рот после отбивных в черном перце просто горит.