Милослава: (не)сложный выбор

Пару раз мы сталкивались в коридоре, молча смотрели друг на друга и одновременно шагали то вправо, то влево, пытаясь избежать столкновения. Потом всё же расходились, задевая друг друга плечами. О прикосновения его рукава я всегда вздрагивала.

В один из дней он толкнул меня в стену, встал вплотную и уткнулся носом в мою шею – в место, куда он укусил в прошлый раз. Руками меня не лапал, губами не прикасался, просто обнюхал и ушел. У меня же колени затряслись так, что я не сразу нашла силы отлипнуть от стены.

В ночь накануне полнолуния я сделала попытку забаррикадировать дверь. Из мебели сдвинуть смогла только бюро, но оно было одно, а дверей две: спальни наши соединялись через ванную комнату. Думала позвать спать с собой Анну, но представила, как в ночи супруг спутает ее со мной.

В конце концов, решила: будь что будет, чай не девочка, а замужняя женщина. Про свою влюбленность (теперь она казалась мнимой) в степного хана старалась не думать.

Приняв решение, велела перестелить белье в постели, искупалась в воде с травами, вымыла голову. С короткими волосами это было гораздо легче. Надела кружевной пеньюар (к моему стыду, принадлежавший ранее какой-то предыдущей супруге) и улеглась в постель – ждать.

Под утро, проснувшись от сумасшедшего сна, в котором лорд Оберлинг в том самом коридоре всё же целовал мою шею и губы, а его ладони нахально задрали юбку и оглаживали мои бедра, я поняла: не придёт. Разгоряченное тело требовало своего. Между ног ныло и пульсировало.

Решительно поднявшись, я прямо босиком и в пеньюаре отправилась требовать исполнения супружеского долга. Отчего-то мне казалось, что это абсолютно правильно и логично.

В хозяйской спальне никого не было. Постель была нетронута.

Обиженно выругавшись, я вернулась в свою кровать.

Наутро я поняла две вещи: я ходила босиком по каменному полу, и он не был холодным; а еще только чудо спасло меня от позора. Если бы в кровати оказался мой супруг - высмеял бы он меня нещадно. За завтраком я старалась казаться невозмутимой, но щеки горели так, что хотелось приложить к ним ложку или тарелку. Оберлинг выглядел уставшим, помятым, но перегаром от него, как раньше, не пахло.