На Грани любви

Остановившись в шаге от мага, вперила пустой взгляд прямо ему между глаз и видела, как он поморщился.

— Рина, — я не услышала, лишь почувствовала движение губ поняв, что он произнес мое имя, но сама была сосредоточенна только на одном — сказать, что хотела, и не сорваться в истерику.

— Выпусти Огонька, — непослушными губами произнесла я, едва сдерживаясь от стона, в груди нестерпимо жгло и даже ненависть и отвращение после совершенного насилия отошли на второй план. На графа я не смотрела — чувствовала затылком его взгляд, но повернуться и встретить его глаза в глаза банально не хватало смелости.

Хотелось вцепиться ему в лицо или дать между ног, но ни того, ни другого я не сделала. Лей недоуменно смотрел на меня, и я повысила голос, уже не прося — приказывая:

— Выпусти саламандру…

Лей понял. Осторожно вытянул руку и живой огонек полыхнул тонкой струйкой из перстня, перетекая по жухлой траве прямо в костер. И — о, чудо! — ни одна из травинок, которых коснулось живое пламя, не полыхнула, не задымилась, а я рухнула на колени прямо перед огнем и требовательно посмотрела в пылающее личико огненной ящерке.

— Почему ты мне не сказала? — мой голос прозвучал, наверное, излишне требовательно, но мне было все равно. Я даже не попросила поставить защитный контур, но, судя по тому, как все продолжали заниматься своими делами, совершенно не обращая на меня внимания, то Огонек догадалась сама. — Почему? — почти простонала я, закрывая лицо руками, с трудом выдавливая из себя слезы, понимая, что только так я смогу избавиться от тугого комка в груди.

Но слезы не шли, а боль все нарастала.

— Потому что они не собирались использовать тебя как кашасеру, — потупив глаза, ответила саламандра. — Потому что для тебя это неприемлемо, и они это понимали…

— И где это понимание теперь? — я почти выкрикнула эти слова. — Где? Почему именно сейчас? Или ему нужна была разрядка? После смерти надо опошлить жизнь? — меня несло, слова вылетали из горла вместе с всхлипами, но слезы так и не прорывались.

Горло саднило от невыплаканных слез, глаза оставались сухи, а дыхание перехватывало, — у меня на родине за такое в тюрьму сажают и дают от восьми до пятнадцати лет. А у вас? Я стала шлюхой для вашего графа, которую можно изнасиловать, если кончается это его ПОНИМАНИЕ…

— Ты что, совсем не знаешь ничего о роли кашасеры? — осторожно спросила ящерка, удивленно приподнимая бровь или что там ей заменяет надбровные дуги.