Аларика

Силы были, мягко говоря, неравными. Все же я попробовала…

— И только-то? — смех обжег, точно яд. — Хоть бы заклинание бросила, что ли.

Чего он добивался? Хотел унизить? Разозлить? Думать об этом особо было некогда. Заклятье? Вряд ли сейчас я смогла бы вспомнить и простейшее. Но даже если бы и смогла, секунды, нужной на его сотворение не было. Осталось лишь шипение разрезаемого воздуха и рвущее жилы усилие тела, уходящего от стали. А потом вдруг все кончилось, и я обнаружила, что стою, упираясь лопатками в стену, а перед глазами пляшет острие чужого клинка.

— Боишься? — Клинок медленно переместился к шее.

Как заставить голос не дрожать, когда кожа чувствует холодок отточенной стали, а разум отказывается понимать, что происходит?

— Нет.

— Боишься. — Лезвие плотнее прижалось к коже.

— Нет. — Я посмотрела ему в глаза, — Слишком сложно для того, чтобы всего лишь убить.

— Боишься, — удовлетворенно заключил Тайрон. — Просто не хочешь показывать. А ты не подумала, что я могу просто ненавидеть людей — всех подряд? За то, что мой народ вынужден был уйти из этого мира, устав воевать с теми, кого мы считали младшими братьями? За то, что вы, неизвестно почему, возненавидели нас?

Внезапно страх действительно ушел.

— Если я умру, у тебя на душе станет легче?

— Может быть.

— Что ж, сама виновата. Не надо было доверять первому встречному.

— Умнеешь на глазах.

— Ну и чего тогда ждешь? — только не зажмуриться.

Тайрон широко улыбнулся и убрал оружие.

— Прости. Хотел знать, чего ты стоишь на самом деле.

Я медленно провела рукой по шее. Какое-то время тупо смотрела на кровь на ладони, а потом взорвалась.

— Да пошел ты… Хотел он знать, видите ли. Мой дом сгорел, семья мертва, за спиной трупы, а ты проверяешь, не наложу ли я в штаны при виде меча! — от обиды на глаза навернулись слезы, — Пропади оно все пропадом, обойдусь и без твоей помощи, и без твоего любопытства!

Уйти не получилось.

— Прости, — я шмыгнула носом в последний раз. — Больше не буду устраивать истерики.

— Рубашку можно выжимать, — он улыбнулся, и улыбка оказалась теплой. Совсем не похожей на ту ехидную усмешку, к которой я уже успела привыкнуть.

— Не извиняйся, сам перестарался. Думал, лучше сердиться, чем плакать.

— Больше не надо.

— Не буду.