Невеста

Оден скребет плечо и задает следующий вопрос:

— А отец — альв?

— Да.

Он думает минуты две, а потом говорит:

— Это как-то… противоестественно.

Наверное, после этих его слов мне следовало перевести разговор на другую, более нейтральную тему, но мне вдруг стало обидно. Да кто он такой, чтобы решать, что естественно, а что нет?

— Они любили друг друга. И были счастливы…

— А ты?

И я была, давно, еще до войны. Я не тот щенок, от которого ждут, что он будет соответствовать породе. Более того, до определенного момента я не слишком-то задумывалась над тем, кем являюсь.

Жила себе и жила в домике под красной черепитчатой крышей, на которую норовил взобраться виноград. Воспринимала как данность и дом, и крышу, и виноград, и еще лужайку во дворе, и невысокий забор, который красили дважды в год, а зимой выставляли на штакетинах разрисованные тыквы.

Были друзья для побегов из дому, к лесу ли, на старую ли гавань, где после отлива оставались драгоценные россыпи раковин. Были игры в фанты и еще в городки.

В шарики мраморные, которые прятали под ступенькой нашего дома. Отец разрешал.

И змея воздушного смастерил.

Запускали на берегу, все вместе.

Те мои друзья не думали, что я — это противоестественно, возможно, потому, что в городе половина жителей были нечистой крови. Смешанные браки — не такая уж редкость, просто… мама была очень хорошей породы.

Я успокаиваюсь. На Одена злиться бессмысленно, он — то, что есть, и вряд ли способен измениться. А вот по руке дать, чтобы прекратил плечо расчесывать, — это я могу.

— Зачем она вернулась? — Оден сунул руки под мышки.

— Сначала — чтобы помириться…

Ту первую поездку я помню плохо, слишком мала была. Кажется, тогда Брокк получил свой первый патент и на радостях дед согласился встретиться с непокорной дочерью.

Помирились они?

Теперь я понимаю, что был достигнут вооруженный нейтралитет.

— Потом — чтобы брата проведать… она им гордилась.

И не хотела, чтобы мы стали чужими друг другу. Дед не мешал, он любил меня по-своему, как теперь понимаю, но этой любви стыдился.

На людях держался холодно, отстраненно, едва замечая, зато каждый вечер я находила под подушкой маленький подарок.

Шоколадного зайца.

Или гладкий кусок сердолика на ленточке.

Или бабочку-ветряка…

Вещи пахли ижеровой мазью, которую дед использовал, потому что у него болели суставы. Всякий раз я давала себе слово, что поблагодарю его за подарки, но утром за общим столом, наткнувшись на холодный взгляд, терялась.