Невеста

Вот Хильда могла бы так выглядеть.

Высокая. С узкой талией, затянутой до идеальных шестнадцати дюймов, высокой грудью, пожалуй, излишне открытой вырезом платья, и длинной шеей.

Ей к лицу был бледно-лиловый цвет.

Роскошь наряда привычна.

Хильда умеет держать лицо и уж точно не испугается такой мелочи, как отпертая дверь, коридор или даже улица. Чужие взгляды. Ей они даже нравятся, потому что Хильда знает — она красива. Это ли не главное ее достоинство?

И если Тора не станет мешать, то Хильда воспользуется преимуществом.

Сама Тора ни на что не способна.

— А турнюр сюда большой не нужен… и никого не слушай, куколка. Оно, может, и в превеликой моде, чтобы топорщилось поболе. Но как глянешь, прям сердце обмирает. Идут что гусыни, хвостами колышут. Платье должно быть изысканным… а какой изыск табуретку под задницей таскать?

Хильда с портнихой согласилась.

И Тора не посмела спорить с обеими, тем более что она ничего не понимала в моде.

Ее раздели, избавив и от платья, и от турнюра, который и вправду был не особо велик, и от корсета, но в покое не оставили.

Ее вертели, заворачивали в нагретые, пропитанные оливковым маслом простыни, разворачивали, растирали, окуривали, обливали терпкими травяными настоями… и когда наконец позволили принять ванну, Тора с облегчением вздохнула.

Нет, горничные были незнакомы и, кажется, искренне пытались угодить, но Хильда знала, чего стоит эта искренность. Нельзя на нее поддаваться

Ведь Тора помнит, что было раньше? Всего-то две недели прошло.

Целых две недели.

Утро и пробуждение в чужой кровати, в чужой комнате. Стыд и страх — Тора прекрасно помнит, как здесь оказалось. Райгрэ, который сидел, подперев кулаком подбородок, и разглядывал девушку.

— Жива? — спокойно поинтересовался он.

— Д-доброе утро.

— Твои вещи там. — Райгрэ указал на шкаф. — Некоторое время поживешь у меня. Тронуть тебя больше никто не тронет, но лучше, если побудешь на виду.

Он не стеснялся разглядывать Тору, и она не смела спрятаться от взгляда.

— Приведи себя в порядок.

Завтрак начался в полном молчании. И причиной тому были не подгоревшие тосты, остывший кофе и сливки, явно не слишком-то свежие, но странная рассеянность райгрэ.

— Я сменил повариху, — сказал он, разглядывая чересчур толстый ломоть хлеба, с которого ко всему стекало масло. — Кажется, неудачно.

С выражением крайнего отвращения он полил хлеб медом и откусил.

— Возможно, сменю снова…

Обжаривали тосты на прогоркшем масле.