Мой бесполезный жених оказался притворщиком

В те дни, когда ему снились кошмары, в те дни, когда отец не удостаивал его даже быстрым, ничего не значащим взглядом, погруженный в дела, в те дни, когда ему не удавалось доказать, что без своей фамилии, титула, без незримой, внушающей страх и трепет тени его предков за спиной — он чего-то стоит.

Ему тяжело давалась дружба.

Единственным человеком, который мог понять всю тяжесть навалившихся на его плечи ожиданий, был цесаревич Иларион. И Гордею Змееву хотелось бы сказать, что это он не позволил их дружбе расцвести, задушив ее, наступив на нее тяжелым сапогом, как наступают на одуванчики, пробивающиеся даже сквозь тяжелые толстые плиты мощеных дорожек, что это ему была отвратительна мысль водиться с человеком, который ничего не сделал для того, чтобы уберечь его сестру, свою невесту, которому хватило наглости заявить, что проклятые Хилковы не заслуживали того, чтобы их имя мешали с грязью все, кому не лень, уж по крайней мере этого не заслуживала его прекрасная тетя и пропавший двоюродный брат – это было настолько далеко от истины, что при взгляде на это расстояние у Гордея начинала кружиться голова.

Потому что это Иларион шарахался от него как от прокаженного.

Игнорировал письма.

Прятался во время официальных визитов во дворец.

И, если им все же некуда было деваться друг от друга, если приходилось сталкиваться нос к носу, Иларион смотрел на Гордея так, словно это Гордей подвел его. Разочаровал так сильно, что дальше было просто некуда. Словно это он ничего не сделал для того, чтобы защитить Надю.

Это было просто смехотворно!

Ему тяжело давался контроль над магией.

Он практически не справлялся с гневом, рвущимся из его груди, когда речь заходила о предсказаниях.

Всякий раз переворачивая вверх дном лавку очередного прорицателя, возомнившего о себе слишком много, Гордей ждал. Ждал, что отец заметит и хотя бы отругает его. Ждал, что его мать очнется, вырвется из плена собственного сознания и поймет, что ей все еще есть ради чего оставаться в этом мире, вместо того чтобы сбегать в мир иллюзий.

Он складывал руки за спиной и ждал.

Но ничего не происходило.

Его мягко журили наставники.

Нянечки кудахтали как курицы.

Дети других придворных заглядывали ему в рот и хлопали в ладоши, предлагая в следующий раз рассчитывать на их помощь и участие.

Его сестра влепила бы ему пощечину за то, каким невыносимым он рос.