Я — Драко Люциус Малфой

Как же это мерзко! Думал, напишу, выплесну всё это, но бесполезно, кажется, что злюсь ещё больше.

13 мая.

Не помню, чтобы хоть раз в жизни так волновался. Внутри всё скачет и так весело, как будто завтра праздник, какой-то очень большой, мой собственный праздник. Сегодня мадам Стебль сказала, что урожай мандрагоры уже отправлен в Больничное крыло и мадам Помфри занялась изготовлением Тонизирующего глотка мандрагоры. Гриффиндорцы аплодировали, радовались, как маленькие дети. Но я их понимаю, потому что у меня внутри творится то же самое.

Я вдруг перестаю дышать каждый раз, когда думаю о том, что завтра, может быть, послезавтра, Грейнджер снова войдёт в Большой зал.

Как же я хочу её увидеть! Хочу хоть издалека поймать её взгляд, хотя бы раз! Знаю, она и не вспомнит, что я приходил к ней. Неважно. Важно, что я об этом помню.

Я не смогу спать. Сердце колотится, как бешеное. Паркинсон бесится, да и все слизеринцы, потому что даже без Грейнджер Гриффиндор лидирует по очкам, а ведь с их факультета больше всего пострадавших.

Мы так старались, но в их копилке опять неизвестно откуда добавилось очков. Наверняка Дамблдор снова поощряет этих своих любимчиков за их геройство. О том что я в этом участвовал, наверное, знает только Снейп. Мне добавили двадцать пять очков, но что это в сравнении с сотней? Несправедливо это!

А! Плевать! В конце концов не это важно. Важно, что завтра большой, важный день. Как дожить и не сойти с ума от волнения?

16 мая.

Вечер.

Экзамены отменили. Через несколько дней мы уезжаем по домам.

Но только… Нет. Я не буду сопли распускать! Я не девчонка! Я — Малфой! Малфои не плачут.

17 мая.

Если я этого не сделаю, то меня разорвёт. Меня разметает по спальне, как от Бомбарда. Не знал, что может быть больно настолько! Почему?! Так не должно быть! Это нечестно! Всё в пустую. Идиот! Идиот!

Неужели я думал, что могло быть иначе? С чего бы? Я — чистокровный, она… она — моя боль. Моё страдание. Моя ненависть. Только она убивает, не делая ничего.

Когда Грейнджер появилась в дверях Большого зала, я узнал, что такое сгорать. Жар был невыносимым, он спалил всё внутри: грудь, горло, лицо, ладони.

— Вот и грязнокровка, — скривилась Паркинсон.

А я не мог отвести взгляда. Она была такой счастливой, красивой. Грейнджер могла улыбаться, разговаривать. Я всё ещё помню её застывшей, холодной, как камень. А теперь у неё снова розовые щёки и такие блестящие кудри. Я чувствовал, как сжимается всё внутри.