Знак Саламандры

– Информацию нужно получать из достоверных источников, – нравоучительно изрекает он, стаскивая сперва рюкзак, потом куртку. Швыряет и то, и другое на тумбочку, поворачивается ко мне, опирается обеими ладонями на стол, наклоняется, и я вжимаюсь в спинку кресла, но оно уже придвинуто к стене, и деваться некуда…

Сперва я думаю о том, что чёрта с два теперь стану извиняться. Потом – что уже десять лет ни с кем не целовалась. Потом…

– Соколов, – говорю хрипло, когда всё-таки удаётся вывернуться. – Ты не охренел ли?

Он ухмыляется, нахально садится на край стола, крутит в руках бумажный кофейный стаканчик – такой красно-белый, полосатый, у Настасьи все стаканы такие.

Делает пару глотков. Гошка подбирается поближе, шумно втягивает воздух и недовольно фыркает.

– Всё может быть… Но тебя я не боюсь, не надейся.

Я придвигаю к себе кофе, пока его не расплескал дракон, не зная, как реагировать. А Сашка как ни в чём не бывало продолжает говорить – мол, обратился к шефу, тот сперва рассердился, потом объяснил, потом… Что?!

– Дал телефон твоей мамы, – с довольным видом повторяет он, кончиком пальца гладя по макушке Гошку – тот поставил передние лапы к нему на колено и недоверчиво принюхивается к стакану.

Странно, не замечала за ним раньше интереса к кофе. – А ты ей обо мне рассказывала, да? Она тоже очень рассердилась насчёт Ильиной, и попыталась меня переубедить. У неё получилось.

Я закрываю ладонями горящее лицо. Ну, Георгий Иванович… Ну, мама!.. Где, спрашивается, конфиденциальность, тайна личной жизни и всё такое?! Ей звонит совершенно незнакомый мужик – а она берёт и всё обо мне выкладывает! А если бы это маньяк был?!

– С канцелярией я пообщался, – продолжает маньяк, и я едва удерживаюсь от стона.

– Кратенько, без подробностей, но так, чтоб прониклись. А тут сейчас столкнулся с этими… Знаешь, еле сдержался, – в голосе его проскальзывают хищные нотки. – Девушек, конечно, не бьют, но если б шеф не появился, Морозову бы я пластику носа обеспечил.

– Псих, – говорю я, не убирая ладоней от лица.

– Там же камеры висят, запись ведётся…

И вообще никогда не понимала этой идеи – бить кому-то морду из-за девушки. Но мысль о том, что ради меня кто-то может кому-то врезать, отчего-то греет.

Псих фыркает, потом вздыхает.

– Кать, – он осторожно тянет меня за запястье. Я выглядываю между пальцев – лицо у него серьёзное. – Ты мне нравишься. – Он кашляет, делает паузу, я не реагирую, и он продолжает: – Если всё дело в этом… Я не боюсь.