Провинциальная история

Он и поклон отвесил, как заведено, рукой махнув так, что конец длинного рукава шубы скользнул по плитам. И сквозь плиты.

— Позволено ли будет узнать, как состоялась поездка ваша?

— Состоялась. Вот, — Стася указала на мешки и мешочки, корзины с корзиночками, которых вроде бы было и не так мало, во всяком случае, когда носили, а теперь кучка гляделась жалкою.

— И как вам?

— В целом… не знаю, — честно ответила она, разглядывая корзину с рыбьими потрохами, с которыми нужно было что-то сделать.

Сварить?

Или так дать?

А если потравятся? Бес-то ладно, он, кажется, и гвозди сожрать способен без особого для себя вреда, правда, побрезгует исключительно ввиду того, что гвозди — пища приличного кота недостойная.

Тогда варить? И… с мукой? Или с крупой? Или смешать с творогом и не варить? Проблема была не то чтобы великой, но с радостью заняла все внимание Стаси, потеснивши те, неприятные воспоминания. Пожалуй, когда бы не присутствие Евдокима Афанасьевича, она бы всецело ушла бы в нелегкие раздумья о кошачьем рационе.

Но призрак исчезать не торопился.

Глядел на Стасю.

Бороду оглаживал.

А она не могла отделаться от мысли, что в глазах его зеленоватых — то ли сами по себе, то ли ввиду нынешнего нематериального состояния — кажется никчемною. Глупою. И… вовсе.

— Меня, кажется, за ведьму приняли, — сказала она, чтобы не молчать.

И потупилась, на потрепанные кроссовки глядя.

— Быть ведьмой не так и плохо.

Кроссовки давно утратили исконную белизну, шнурки их потертые и вовсе отличались по цвету — левый был зеленым, а правый ядовито-розовым.

Он вообще был одет… пожалуй, на роль царя его бы утвердили немедля, ввиду общей солидности. И дело отнюдь не в шубе долгополой, даже с виду неимоверное тяжести, и не в шапке, и даже не в посохе, на который Евдоким Афанасьевич не столько опирался, сколько носил с собою порядка ради.

Но не в ней дело.

Не в перстнях призначных, не в золотой цепи, на которой, судя по толщине, и волкодава удержать вышло бы.

Во… взгляде? Пожалуй. В этой вот манере, спокойной, слегка снисходительной. В тоне его, в каждом неторопливом, преисполненном чувства собственной значимости, движении.