Леона. На рубеже иных миров

Однако просыхало это богатство слишком долго. Потому к ужину ей ничего не оставалось, кроме как заплести их еще сырыми в косу — ходить перед мужчинами, да еще и садиться за стол простоволосой было бы неприлично.

В комнату постучали. Леона не сомневалась, кто бы это мог быть, и совершенно не удивилась, когда, открыв дверь, увидела на пороге друга.

Словцен вошел в комнату, таща в руках целый жбан[3] холодного сыта[4], огромную миску с тыквенными семечками и пару сдобных булочек.

— Ты что не наелся? — усмехнулась Леона.

— Да это что, развеж еда что ли? Так, чтоб было чем рот занять, — довольный парень расставил свою добычу на столе и плюхнулся на постель.

Леона взяла гребешок, села обратно и, медленно расчесывая волосы, укоризненно посмотрела на друга, недовольно проговорив:

— Что же ты не бережешь мою честь, Словцен. Кто же приходит по ночам к молодым девицам в опочивальни? А если прознает кто? Что же про меня говорить-то будут? Кто ж меня потом замуж-то возьмет после таких сплетен?

У Словцена покраснели уши.

— Да я как-то… — начал он неуверенно, смущенно нахмурившись и поднимаясь с кровати. Они ведь и правда уже не дети… Не дело так вот приходить теперь к ней…

Леона вдруг расхохоталась, потеряв всю свою укоризненность.Друга она совсем не стеснялась — какой он ее только не видел уже — и совершенно не переживала за свой непотребный внешний вид, но от укола не удержалась.

— Да шучу я, братец, шучу! Ты бы видел свое лицо. Такой вид глупый, ну чисто корова, у которой сено отобрали, — она снова засмеялась. — А ну ка давай, тащи сюда миску. Мои любимые принес? Эх, знаешь, чем меня прельщать.

Словцен расслабленно выдохнул и скорчил обиженную рожицу. Но все же, вставая за угощением, мимоходом недоверчиво глянул на подругу... Девушка снова весело рассмеялась.

— Смотри, что еще я захватил, — заговорщицки сказал парень и выудил из кармана две маленькие, размером с ладонь, берестяные коробочки.

Один коробок был совершенно обычный, прямоугольный — простой чехол для игральных карт. А вот второй оказался чудной — сложенный из двенадцати пятиугольных граней. Он был почти как шар, только обрезанный, граненый.