Я полюбила главного злодея не моего романа

— Сервиан запретил мне к тебе приближаться, не то, что говорить, — пояснил он, не сбавляя шага и продолжая тащить за собой. — Ты же не думала, что он не узнает о моем проникновении в твои комнаты. Учитывая, как ты меня выставила, — с лёгкой обидой в голосе добавил он.

— Нет, а ты мог просто по-человечески со мной поговорить? Не очень приятно, когда к тебе вламываются без разрешения, знаешь ли. Да ещё и говорят гадости, — как-то совсем по-детски заметила я.

— Это не гадости. Я сказал тебе чистую правду, — возразил он и остановился, отпустив мою руку.

Я оглянулась. Мы стояли на выложенной камнем площадке, в центре которой имелся небольшой пруд с рыбками и статуей кота, что с интересом заглядывал в воду. Рядом с прудом находилась изящная лавочка. Ванс явно знал, куда шёл.

— Ты же не собираешься опять бежать? — поинтересовалась я, искоса глянув на Ванса.

— Тут у нас будет время поговорить. Лабиринт построен по-моему проекту. Быстро нас не найдут. И если Сервиан спросит, скажи, что ты меня не нашла.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы меня сослали из Сорста.

— Я имела в виду: почему мне нельзя с тобой говорить? — уточнила я.

— Наверное, он не хочет, чтобы я тебе рассказал о нашей семейке. Ты уже заметила, что слугам запрещено обсуждать Госсетов?

Я кивнула и преодолев расстояние в пару шагов, опустилась на лавочку, игнорируя неприятный холод от намокших юбок:

— Ты не любишь брата?

— Да разве это имеет значение? Признаюсь, когда Сервиан прибыл в Сорст шесть лет назад, я был рад брату, но вскоре понял, что он такой же, как и наш отец.

Я в отличие от него ничего не понимала и вопросительно взглянула на Ванса, вынуждая пояснить.

— Прежде, чем безоговорочно доверять Сервиану тебе следовало хотя бы почитать историю о Госсетах, — произнёс он. Я молча скрипнула зубами. — Прямо там не пишут, но всё-таки догадаться можно. Всегда существует лишь один Госсет, один Император. Я жив только до тех пор, пока у Сервиана не родится второй сын.

Из-за его слов ко мне вернулся позабытый страх. Разом нахлынули аоспоминания о страданиях Кло́дель из-за неоправданных надежд.

— Сколько тебе было, когда умерла твоя мама?

— Три года. Но она не умерла. Отец отрубил ей голову.