Непримиримые

И дело тут не в том, что взгляд постоянно натыкается на скорбящие, зачастую изнеможенные долгой болезнью лица, и даже не в здании морга, что ненавязчиво разместился под густыми кленами в уголке больничного двора, а в том, что, перешагивая порог клиники, начинаешь осознавать, насколько хрупко твое здоровье. И что жизнь не такая уж и бесконечная, как это нередко представляется.

– Прижмись к дереву, – сказал Петляков, повернувшись к Савельеву.

Водитель кивнул и ловко втиснулся между толстой липой, стоящей на краю дорожки, и черным «Лэндровером».

– Побудь пока здесь, я скоро буду. Ты все купил, что я просил?

– Да. Апельсиновый сок, груши, яблоки.

– Хорошо, – кивнул Петляков, забирая пакет. – Не знаю, как у тебя, но у меня больница вызывает не самые благодушные ощущения. Помню, в детстве я ногу сломал, так целый месяц пришлось проваляться. Я просто от тоски изнывал.

– Болеть всегда плохо, – согласился Савельев. Неожиданно широко улыбнувшись, он продолжил: – Хотя, с другой стороны, там молодые медсестрички работают, и все такие хорошенькие! Может быть, на пару деньков я бы и завис в какой-нибудь больничке.

– Ну-ну, – усмехнулся Петляков.

Набросив халат, он уверенно поднялся по лестнице с широкими перилами. Вот так и должен выглядеть храм боли: белоснежным и очень холодным.

Аню Елизарову разместили в отдельной палате, у дверей которой дежурили двое охранников. Еще двое находились в соседней комнате, которая сообщалась через небольшую дверь с палатой.

Охрана, заметив подошедшего Петлякова, расступилась.

– Там врач, – предупредил один из охранников.

– Вот и славно, – приоткрыв дверь, сказал Вадим. – Он мне и нужен.

Больных полагается заражать неистощимым оптимизмом, бодрым и активным видом, доказывая тем самым, что их болезнь всего-то недоразумение судьбы. Однако, взглянув на бледное, безжизненное лицо Анны, Петляков почувствовал, что заготовленные бодрые фразы мгновенно улетучились, и единственное, что ему оставалось, так это налепить на лицо дежурную улыбку.

Рядом с кроватью стоял врач – высокий импозантный мужчина лет сорока пяти с густой шевелюрой, которую украшала редкая седина, больше смахивающая на искусное мелирование.