Из шпаны – в паханы

Дверь отворилась, и на порог ступил белобрысый жиган лет восемнадцати с чистыми голубыми глазами. Повстречайся такой на улице, и ни один даже самый дотошный красноармеец не заподозрил бы в этом пареньке человека, способного ради наживы хладнокровно разрядить в невинного прохожего всю обойму. А такое в практике голубоглазого уже бывало. Однако в общении с Рекрутом, чей авторитет безоговорочно признавался в жиганской среде, он вел себя почтительно и даже несколько подобострастно.

– Там это… – паренек покосился на Резо, но разобрать со спины, чем был занят грузин, не представлялось возможным.

– Сейчас иду.

Голубоглазый не стал больше ничего спрашивать и скрылся за дверью. Рекрут допил вино, поставил пустую бутылку на пол рядом с кушеткой и поднялся на ноги.

– Солоух привез новые стволы, – сказал он Резо. – Не хочешь спуститься со мной посмотреть?

– Нет, я сейчас занят. И потом, я вполне доверяю Солоуху.

Резо, пожалуй, был единственным, кто мог позволить себе говорить с Рекрутом в подобном тоне. Сказывались годы многолетней дружбы.

– Ну, как знаешь. Было бы предложено.

Резо даже не повернул головы, когда подельник покинул помещение. Ему оставалось покрапить еще шесть карт, и прерываться сейчас на другие дела не хотелось.

* * *

Казань. Улица Серпухова

– Вот он! – заговорщицким шепотом произнес Григорий, хотя, кроме стоящего рядом Сверчинского, его и так никто не смог бы расслышать.

Кондрат Сергеевич бросил быстрый взгляд на вход в «Метелицу».

Ожидание и так уже затянулось. Сверчинский подумывал о том, чтобы ворваться в трактир и учинить арест Паленого прямо на месте. Но, во-первых, пришлось бы в этом случае раскрыть информатора, а во-вторых, чекист не был уверен, что силы окажутся равными. В его распоряжение выделили всего лишь двух молодых красноармейцев. Сверчинский не имел права рисковать ценной кадрой понапрасну.

Но в итоге терпение Кондрата Сергеевича было вознаграждено. На крыльце «Метелицы» появился высокий молодой человек в сером полупальто и залихватски заломленном на затылок картузе. В зубах Паленого дымилась только что прикуренная папироса, а на правой руке беззастенчиво повисла полупьяная девица.

– Я могу идти, Кондрат Сергеевич? – осторожно поинтересовался Боярышников.

– Да, иди, Гриша, – Сверчинский тут же обернулся к красноармейцам. – За мной, товарищи.