Парламент Её Величества

И еще – а чтобы было, если бы у трона оказался человек иного склада, нежели Бирон? Не «рыцарь без страха и упрека», а просто – порядочный человек, насколько это возможно в ту эпоху…

Пролог

Январь 1711 года

В чистом поле, продуваемом морозными ветрами, тащатся два десятка возков и саней, закрытых холстом. Можно бы принять их за купеческий обоз, коих много ходит по зимнему времени, но вперемешку с санями неспешно ехали суровые драгуны, с заиндевелыми усами, с карабинами у седел. Не иначе, кому-то из сильных мира сего крупно повезло – государь Петр Алексеевич не стал лишать живота, а отправил с семейством и скарбом соболей считать.

С другой стороны, ежели ссыльные, то обозу бы следовало ехать на восток – на Вологду, или, упаси Господи, на Урал, а он прется на запад, где кроме Балтийского моря (ну, немцы с чухонцами, мызы да фермы еще попадаются), ничего путного нет.

В одном из возков дремала молодая женщина, закутанная в меха, с резкими – почти мужскими, чертами лица. Для удобства она привалилась к стенке, уперев ноги в скрюченную в три погибели карлицу, в овчинном полушубке и, огромном, не по размеру, крестьянском треухе.

Внезапно возок тряхнуло и, рослая пробудилась от дремы.

– От, несуразные, – выругалась она и широко зевнула. Толкнув ногой карлицу, спросила: – Дунька, ты чё, спишь, что ли?

– Ой, не сплю матушка, не сплю, – запричитала та, пытаясь разогнуться и поправить треух, сползший на нос. – Какой уж тут сон, если сплошные колдобины?

– Ты ври, Дунька, да не завирайся, – хмыкнула хозяйка.

 – Так прямо и скажи – спала, мол, прости меня матушка. И колдобина всего одна встретилась. Какие колдобины, коль зима на дворе?

– Спала я, прости меня матушка, – покладисто отозвалась карлица, пытаясь ухватить хозяйскую ручку. Ухватив, звонко зачмокала губами, словно петушка сосала.

– Ладно, – опять широко зевнула хозяйка. Оторвав руку от губ карлицы, вытерла слюни о мех. Перекрестив рот, велела:

– Спой-ка мне чё-нить такое, грустное…

– Щас-щас матушка-государыня, – закивала Дунька.

Поерзав, пытаясь устроиться поудобнее, встала на коленки, поправила треух, сползший на глаза и тоненьким голосочком запела жалостливую:

– Не давай меня дядюшка царь-государь Петр Алекссеевич,

во чужую землю нехристьянскую, да бусурманскую,

Выдавай меня, царь-государь мой, за сваво, да за генерала,

аль за князь-боярина…

– Хватит, дура! – резко остановила хозяйка свою уродицу.