1972. ГКЧП

Там Никсоны, там Шелепин с Семичастным… пошли они все к черту! Не хочу никого видеть!

Носилки занесли в душевую, и я попросил парней выйти вон. Медленно, осторожно, будто боялся сделать больно, раздел мою мертвую подругу. Открыл теплую воду, и… в дверь душевой постучали. Наверное, принесли мыло и одежду.

Да, это был комендант. Я взял сверток и закрыл за ним дверь, попросил охранников немного подождать. Взял брусок банного мыла, губку, отнес туда, где шумела вода. Поднял тело Оли и отнес под струи воды.

Не помню, сколько времени я ее мыл.

Пять минут? Полчаса? Я аккуратно стирал с нее кровь, мыл голову, нашептывая что-то ласковое, как мать, которая моет ребенка. Оля будто спала глубоким сном, казалось, она сейчас откроет глаза и засмеется, скажет что-нибудь озорное, мы обнимемся, и… будем стоять под струями воды, целуясь и прижимаясь мокрыми горячими телами.

Нет. Больше она не встанет и не поцелует.

И еще я понял – наверное, я все-таки ее любил. Просто не хотел себе в этом признаться. Боялся полюбить – слишком много у меня в последние годы было осечек на любовном фронте.

Вот я и запретил себе любить.

Закончив, вытер тело большим вафельным полотенцем, и стал одевать подругу в ту одежду, что принес комендант. А принес он камуфляж – ее камуфляж. Для нее сшитый. И то, что это камуфляж – было правильно. Она умерла как солдат, в бою! Так что военная форма для нее – это правильно.

В пакете, оказывается, была и еще смена одежды – для меня. Умный комендант. Хотя большого ума тут и не требуется – стоило только посмотреть на то, во что я одет.

Рубашка в клочья, штаны разодраны и в пыли, только туфли сохранили форму и не порвались – лишь перепачкались в крови и штукатурке.

Разделся, сняв мокрые лохмотья одежды (я прямо в одежде мыл тело Ольги), вымылся, вытерся вторым вафельным полотенцем, оделся. Ботинки просто протер клочками рубашки – сойдет, удобные мягкие полуботинки, в берцах еще успею набегаться, пока буду в этих ходить.

Олю обувать не стал – только надел носки. Потом поднял ее на руки как ребенка, и пошел наружу.

Никому не доверю, сам отнесу – решил для себя. И отнес.

Мы шли подземными переходами и оказались в подвале дома минут через пятнадцать. Здесь всегда царит холод, так что Оля без проблем полежит до своего успокоения. Не хочу я ее здесь хоронить! И вообще я должен обдумать – где ее хоронить. А сейчас думать не могу. Об этом думать не могу. Вначале – война, потом все остальное.

Положили на носилки за стеллажами с вином.