Тьма

– Извольте, моя ненаглядная! Нарочно с работой буду сидеть в детской.

Горничная целует руку у Нади и, поглядев на Сашу, прибавляет грубо:

– А уж вы, ваше сиятельство, взлохматили себе волосики на головке. Точно наш портной деревенский – Алеша. Право! А еще князь!

Саша краснеет, как рак. Дети смеются. Горничная прощается со всеми, у девочек целует ручки и, не обращая никакого внимания на Сашу, выходит в переднюю, где разговаривают и тихо хихикают лакеи дома с приезжим.

– Иван Иваныч, – обращается она к ливрейному лакею, – поедемте, мне еще княгиню на бал одевать.

– Ну, поспеет еще. А я вот про мамзель-то им рассказываю… Ну-с, я вот эфто и заприметил, – обращается он опять к Андрею. – Как она только за угол, а этот офицер уж ждет; сейчас извозчика, пролетку и марш куда-то. И все значит в одну сторону! Так ты, думаю, князя надуваешь, на его деньги с офицерами шляндаешься да дебоширничаешь! Хорошо! Вот мы-с и порешили меж собой князю открыть ее надуванье. Я это его вчера раздеваю, и эдак, знаете, тонким манером и говорю: «Что я, мол, ваше сиятельство, ваш верный завсегда слуга, и по гроб моей жизни милости ваши не забуду, но мамзель эту самую на угле с офицером видал многие разы»… Как это он вскочит с дивана, как был на босу ногу.

Побелел весь лицом. Руки трясутся!

– Что вы?

– Провалиться сквозь землю! Себя не помнит. Врешь! кричит мне, неправду говоришь! Я тебя под суд, кричит, упеку. «Я, значит, говорю, вас сведу сам на угол. А коли прикажете, мол, батюшка, ваше сиятельство, так мы рады стараться для вашей милости.

Мы вам и офицера и ее – живьем доставим. Только приказать извольте!» Так, знаете ли… просто чуть не плачет, ходит по комнате и все по французскому что-то говорит. А в комнате, окромя меня, никого нет!

– Недаром французинка. Эдак завладать!

– Ну-с, а нынче утром, слышу: в детской у них разговоры, – вступается горничная. – Я по-ихнему малость понимаю. Детей-то князь выслал, в залу, а сам ей все говорит: кошон, тронпе, але-вузан… К дьяволу, то есть, значит.

Ты, свинья, надувать меня вздумала, так съезжай сейчас к своему офицеру. Что ж, вы думаете, она? Прямо к барыне. А я к дверям и слышу, говорит ей: ваш, говорит, князь вас не любит; меня, говорит, любит, пристает ко мне, а я, говорит, честная девушка, сирота! Мне, говорит, нельзя оставаться, и я, чтобы ваше счастье не расстраивать, сама уеду.

– Ну, что ж княгиня?

– Страсть! В обморок! Уж мы хлопотали, хлопотали с ней. Измучились все.