Письма мёртвой Ксане

Наверное, с возрастом мы становимся менее восприимчивыми, вырабатываем в себе нечто вроде иммунитета к сильным чувствам… Можно взглянуть на это и под другим углом: ничто никуда не уходит, а остается на месте или движется по прежней траектории, зато мы, оборвав нити своих старых привязанностей, уплываем к новым берегам. Вероятно, иногда и вспомнится что-нибудь хорошее, какой-нибудь милый интимный эпизодец, особенно если окажешься в местах, где он произошёл, – и тогда станет грустно, и чего-то будет не хватать… Но потом ты уйдёшь, и постепенно это чувство угаснет, и жизнь вернётся в нормальную колею, и всё будет в порядке.

Прошлое сродни кадрам нескончаемой киноплёнки, с годами начинающей желтеть, делаться мутной и неразборчивой. Что-то из прожитого стирается временем, как пыль с подоконника, а что-то, напротив, глубоко вгрызается в память, подобно ржавчине, разъедающей железо. Мы становимся неуязвимей и рассудочней, однако навсегда сохраняем тихую нежность к тому, что кануло в сумрак минувшего, растворилось в нём безвозвратно.

…И всё же волны из прошлого регулярно возвращались, накатывали, захлёстывали сознание.

Ксана.

Попрыгунья-стрекоза.

Неуловимая и непроглядная, словно шарик ртути, она тем не менее нередко могла казаться непосредственной и милой (умела, умела скрыть свою лживую, криводушную суть, словно защитное поле её окутывало – непробиваемый ведьмовской морок), но в том-то и дело, что казаться – мало. Этой кажущейся Ксане предстояло истощиться в сознании Андрея, истаять, как истаивает снежинка на ладони, распасться на составляющие, а затем превратиться в абстракцию.

Нет, к ней у Андрея не осталось нежности. Однако её образ снова и снова болезненной язвой возникал в его памяти. Всё зыбилось в настоящем и, расплываясь, уходило за окоём грядущего. Лишь в прошедшем времени оставалась какая-никакая определённость. Неподвластная его воле, зачастую весьма раздражающая, но – определённость.

***

Естественно, она не вернулась в его квартиру. Ни в этот день, ни на следующий.