Жена, любовница и прочие загогулины

Выпивали у меня вместе с дружками твоими – помнишь, после дискотеки? Нет, ну в самом деле, долго выпивали и песни пели, ты не можешь не помнить. А потом ещё у тебя выпивали – были у нас портвейн и амаретто, помнишь?

– Ну… – неопределённо склонив голову набок, Чуб почесал живот и ощутил, как от шеи вниз по спине извилисто покатилась одинокая капля пота. – Ты толком-то говори, по делу. Дальше что было, едят тебя мухи, а?

– Да как же, – оживилась собеседница. – Выпивали у тебя долго. И ночевали тут с тобой – она помедлила – вместе… Вот.

– Ну?

– Да что ты заладил: ну да ну! – рассердилась она. – Прямо совсем будто память отшибло. Я ведь рассказываю… Когда твоя… наша мама утром ругаться стала – помнишь? – что нечего, мол, водить к ней в дом разных потаскух, ты разозлился и сказал, что я не потаскуха вовсе, а как раз наоборот, девушка очень даже приличная, и ты, может быть, завтра собираешься на мне жениться, как положено честному человеку.

– Ну? – настойчиво поторопил Чуб Марию; и потрогал её лицо суровыми руками, как бы проверяя подлинность материализовавшегося из неизвестности и представшего перед ним в извращённом ракурсе нежелательного явления.

– А я и укорачиваюсь ближе некуда! – возвысила было голос деваха в ответ на его недоверие, но тотчас осеклась и сузилась взглядом, как загнанная мышь. – Потом мы с тобой снова пили.

– Долго?

– Днём и вечером, и всю ночь… – с обречённой старательностью продолжила она; и принялась теребить полу халата, полунечаянно приподняв её над загорелой ногой сантиметров на десять выше колена.

– Ну?

– Да ты и уехал тогда же в армию дослуживать. А я тут была всё время, потому что мама… Ну, мама мне сказала, чтобы я оставалась, раз уж такое получилось между нами.

– Выходит, ты все два месяца так тут и жила?

– Ага, – довольно улыбнулась Мария.

Чуб долго смотрел сквозь неё скупым взглядом вышибленного из колеи человека. После чего перевёл взгляд на разрисованную ярко-промышленными арабесками скатерть, и полувменяемый смех подступил к его горлу. Такой, что не оставалось решительно никакой возможности удержать внутри себя эти кашляющие звуки.