Короли преступного мира

Узкие мостики у камер, слева и справа, затянутые стальной, добротной проволокой пролеты, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не бросился вниз. В общем, все здесь надежно и продумано.

Комфортабельная тюрьма. Здесь и обед не тюря и подается в эмалированных мисках и кружках с цветочками на эмали, здесь по коридорам ковровые дорожки и персонал отменно вежливый и обученный.

Из четырех тюремных этажей два верхних пустуют, камера на двоих, а то и на одного, так что народу преступного маловато.

Попасть к Маме в такую обитель трудновато, а простому смертному просто невозможно.

Столыпин же надеялся попасть к Маме в камеру, потому и появился в Лефортово не как юрист, а как журналист, оформленный солидной газетой, к тому же подключены были сверху нужные люди, без которых, как известно, в жизни не обойтись. Администрация СИЗО была заранее предупреждена, и майор, встретивший Столыпина, уверенно провел его к камере Мамы.

– Вот, – отрекомендовал майор. – С разрешения начальства. Журналист…

Мама удивленно и глуповато взглянула на Столыпина.

Столыпин молча обвел глазами камеру: вешалка, столик-тумбочка, полки. Собственный умывальник, санузел и постель, покрытая чистым бельем.

– Что же ты раскисла-то, – деланно улыбнулся Игорь Александрович – посадили бы в общую, где впихнуто десятка два уголовников, где грязь, вонь и мат… А здесь-то еще жить можно!

– Значит, корреспондент… Читала раньше эту газету.

– Нервы сдали? – спокойно продолжал Столыпин.

– От нервов здесь лекарства дефицитные. В наших простых аптеках их сроду не бывало. Так что успокоительные капли, как медовые пряники.

– Я, Сомов, мы все жалеем, что так случилось, – вкрадчиво, мягко сказал Игорь Александрович.

– Чего волноваться. Было, значит, такое указание. А раз было указание, вот и арестовали, – норовисто усмехнулась Мама. – Уж кто-то постарался.

Мама повела густыми бровями и широкооткрытыми бесцветными глазами вперлась в Столыпина.

– Как там Валерий Петрович, не болеет, все в банях парится? Он ведь любитель парной жизни.

Игорь Александрович делал вид, что не замечает иронии, которая звучала в устах Мамы.