Разбойничья злая луна

Да и потом, какой же это надо быть сволочью, чтобы сидеть с кем-нибудь из своих и втихаpя пить одному! Опять же – когда бы он успел-то? Пока я к стойке за коктейлем ходил?..

– Почему ты ведёшь меня к себе? – вырвалось вдруг у него.

– А тебе что, на вокзале понравилось?

Гриша опечалился и повесил голову. Видно было, что к своим чёрным блестящим волосам он после душа не прикасался.

– Нет, – сказал он. – На вокзале мне не понравилось…

Он вдруг принялся мотать головой и мотал ею довольно долго.

– Минька!.. – сказал он. – Я особо опасный преступник…

Я чуть не пролил коктейль себе на брюки.

– Что?

– Особо опасный преступник… – повторил Гриша.

Я оглянулся. Нет, слава богу, никто вроде не услышал.

– Погоди-погоди… – У меня даже голос сел. – То есть как – особо опасный? Ты что же… сбежал откуда?

– Сбежал… – подтвердил Гриша, утираясь своим антисанитарным рукавом.

Я посмотрел на его пиджак, на тесёмочный бантик под горлом и вдруг понял, что Гриша не притворяется.

– А паспорт? Как же тебя на работу приняли без паспорта? Или он у тебя… поддельный?

– Паспорт у меня настоящий, – с болью в голосе сказал Гриша. – Только он не мой. Я его украл.

Нервы мои не выдержали, и, выхватив из коктейля соломинку, я залпом осушил свой стакан.

– А ну вставай! – приказал я. – Вставай, пошли отсюда!

И, испепеляемые взглядом Тамары, мы покинули помещение. Завёл я Гришу в какой-то двор, посадил на скамеечку.

– А теперь рассказывай, – говорю. – Всё рассказывай. Что ты там натворил?

Плакать Гриша перестал, но, видно, истерика в «Витязе» отняла у него последние силы. Он сидел передо мной на скамеечке, опустив плечи, и горестно поклёвывал своим орлиным носом.

– Закон нарушил… – вяло отозвался он.

– «Свистка не слушала, закон нарушила…» – процедил я. – Ну а какой именно закон?

– Закон? – бессмысленно повторил Гриша. – Закон…

– Да, закон!

– Это очень страшный закон… – сообщил Гриша.

– Как дам сейчас в торец! – еле сдерживаясь, пообещал я. – Мигом в себя придёшь!

Гриша поднял на меня медленно проясняющиеся глаза. Голову он держал нетвёрдо.

– Закон о нераспространении личности… – торжественно, даже с какой-то идиотской гордостью проговорил Гриша Прахов и снова уронил голову на грудь.

Некоторое время я моргал. Закон – понимаю. О нераспространении – понимаю. Личности – тоже вполне понятно.