Ковчег для Кареглазки

До Вспышки Латышев жил вместе со сварливой матерью, как раз по соседству с Зинаидой Дмитриевной, матерью Калугина. Он был холостым, запуганным охранником в местной тюрьме, любившим издеваться над собаками и кошками. А когда наступил Конец Света, Латыш слетел с катушек – задушил мать и бродил по городу, убивая выживших и насилуя женщин. Первое время он даже создал гарем, пленив несколько особей в подвале – пока не закончилась еда. И тогда он пошел на то, о чем другие боялись и подумать. Сначала он съел всех животных в своем родном мухосранске, а потом – и свой гарем.

Он уже подыхал, доедая червей и личинок, когда его нашел Калугин – пожарный с комплексом супермена, вернувшийся за матерью. Зинаиды Дмитриевны уже не было, зато был сосед-одноклассник. Вскоре Сильвестр стал правой рукой Толика в шайке ублюдков. Кажется, именно он и придумал им такое название.

Мне неохота лишний раз пересекаться с Латышевым, но приходится – рядом с ним лежит Калугин. Толик еще не спит, слушая радио и разглядывая карту. Не знаю, что он там слышит в наушниках, возможно, передачу с Новой земли, но сомневаюсь.

Они редко подают голос. Скорее всего, он мониторит эфир для выявления таких же выживших радиолюбителей.

– Толя, добрый вечер, – рядом с ним подкуриваю я. – У нас есть нитроглицерин? Вообще, что-нибудь от сердца?

Калугин поднял на меня свои глаза, поправляя очки. Его палец нащупал на приемнике кнопку громкости, и прижал, останавливая белый шум.

– Менаев, если бы было, то я бы уже дал.

– Мало ли. А вдруг ты забыл? Ты же меня недолюбливаешь.

– Нет, не чуди.

– Что, нет? Тогда нужна вылазка. Мужикам делов на пять минут.

Из-под фуфайки выдвинулась немецкая челюсть Феди Сорокина – он из-за нее получил прозвище «Фриц» – так звали всех фашистов в старых советских фильмах. Прислушивается. Латышев ухмыляется, также подслушивая наш разговор. Калугин снял наушники.

– Гриша, никто никуда не выйдет. Это правило, которое мы не нарушаем.

– В жопу правила. У меня сестра умирает. Ей нужны лекарства.

Калугин покачал головой, сжав губы, что на его мимическом языке означало категорический отказ. Латышев встал и с удивительной проворностью оказался рядом – он был так близко, что я рассмотрел на его носу короткие черные волоски, лоснящиеся от жира. Его мелодичный ругательный голос напомнил мне собачий лай.

– Гитлер, ты дебил?! Никто никуда не сдвинется. Если тебе надо – сам иди, – сообщил он.

– Селя, иди на хер! – огрызнулся я. – Я тебе и не предлагаю.