Дракон над Москвой. Сборник рассказов

Посредине светлого большого зала – картина с изображением бескрайнего, уходящего до самого горизонта леса и далекого, затерявшегося среди этого невообразимого лесного простора и таинственно отливающего серебром озера, с парящей в высоком полуденном небе и манящей за собой в эту прекрасную даль птицей.

Поражающая великолепием картина колдовски заставляла учащенно биться детское сердце Вали, вызывая непреодолимое, щемящее душу желание: очутиться среди этого великолепия и брести, не останавливаясь, в этой сказочной дали за неведомым счастьем.

Будучи уже взрослым и не единожды посещая Третьяковскую галерею и наслаждаясь «Лесными далями» Шишкина, Валентин Иванович испытывал то же самое чувство из далекого детства: очарование лесом и манящими в неизвестность таинственными далями.

Со временем добавилось новое ощущение: когда он наслаждался этим шедевром, ему порой казалось, что рама исчезла и он стоит не перед картиной, а на опушке этого леса и вокруг него веет еле уловимый аромат хвои и тончайший грибной запах.

Надо отметить, что такое в отдельные годы случались, когда грибное чудо совершилось. Особенно запомнилось Валентину Ивановичу одно лето. Оно было нежарким, с частыми, удивительными по своей красоте теплыми «слепыми» дождями. Когда из почти чистого неба, прикрытого лишь тончайшими светящимися облаками, лились поющие и сверкающие в солнечных лучах теплые хрустальные струи.

Они-то, эти волшебные дожди, и дали такое невиданное изобилие разнообразных грибов, но особенно много было белых, и появились они рано, как только в полях выкинула колос пшеница.

Обходив в то лето с друзьями вдоль и поперек ближайший к деревне лес и, как казалось Валентину Ивановичу, собрав там все грибы, он с друзьями стал ездить за ними в более далекие, ставшие глухими места. В тех краях уже не осталось деревень, только изредка среди островов крапивы и бурьяна встречались заброшенные сельские кладбища с осыпавшимися могильными холмиками да упавшими на них полусгнившими крестами.

Некогда колосившиеся и волновавшиеся под дуновением ветра, словно золотое море, поля пшеницы и ржи заросли самосевным березняком и превратились в молодые леса. В этом молоднике среди густо росших молодых березок почти невозможно было пробираться. Упругие ветки, словно руки лешего, цеплялись за одежду, не пуская в свои владения, и было почему.

В этих зарослях на каждом шагу, под любым тонким деревцем росли подберезовики.