Отрок. Богам – божье, людям – людское

А вы с Минькой не только Демьяна тогда на дороге вылечили, вы еще и каждый день понемногу Дмитрию, Артемию и Матвею эти язвы заглаживаете. Они на вас с Минькой смотрят и видят, что не все в жизни плохо, страшно да грязно. Тем и исцеляются понемногу.

– Ну да! Не знаю, как Артюха, а Митька только на Аньку-дуру и пялится…

– Не суди! Не всем так, как вам с Минькой, везет… Да еще и неизвестно, кому больше повезло… Безответная любовь – она тоже лечит… горькое лекарство, но лекарство! Вот он на Аньку-дуру… пялится, как ты говоришь… Да не пялится он, а смотрит, и совершенно не важно, что на дуру и без толку, а то важно, что у него в это время убитые родичи перед глазами маячить перестают! Неужто непонятно? Пялится! Не коса у тебя змеей оборачивается, а язык! Как только не зажалила никого насмерть?

– Ну, чего ты, мам…

– А ничего! С Красавой тоже: соплячка, соплячка… Сама больно взрослая! Савву-то она выхаживает? Выхаживает! Сама говорила, что пользу уже видно! А о том и не задумываешься, что в крепости она и без того крутилась бы, да неизвестно чего еще выкинула б, а так – при деле, меньше дури в голову лезет.

С такой-то обузой, как Савва, шустрости глупой, знаешь ли, очень сильно убавляется.

– Да чего она выкинуть-то может? Ну, не подожжет же крепость?

– Да кто ж вас, дурех, угадает? Ты-то вон в сводни подалась! От великого ума, скажешь?

– Мам! Я же как лучше хотела!

– Хотела она… Тьфу, довела: как старуха древняя ворчу… Собирай на стол!

* * *

…Ведь могут же быть эти сильные руки ласковыми…

Шлепая босыми ногами по дощатому полу, Анна внесла в спальную горницу деревянный поднос с едой и кувшином кваса, глянула на постель и почувствовала, как губы сами собой раздвигаются в улыбке.

В слабом свете одинокой свечи, стоявшей в дальнем углу (сама так ставила – подальше от постели; мужи любят глазами, но в ее возрасте не все стоит показывать в подробностях), было видно, как лежит Алексей – привычная поза: на спине, чуть повернувшись на правый бок, закинув левую руку за голову.

Нет, не спит. И не потому, что ждет, когда Анна принесет попить и поесть, а потому, что никогда не позволяет себе после любви уснуть раньше своей женщины, будто знает, как для нее важно и радостно такое отношение. На самом деле, не знает, а просто… вот такой он, ее Лешка – ничего не делает специально, но выходит так, словно кто-то ему подсказывает: это делай, это не делай, а вот это будет хорошо, но не сегодня.