Ветлуга поёт о вечном

Весь в резных кружевах

Дом стоял у реки. И прохожий любой

Хоть на миг да стопы остановит, дивясь

На узор кружевной. И соседям резьбой

Украшал Ур дома. Уважали его

За искусство резьбы. Сам Ексей не имел

Тяги к этому, был он охотник, рыбак,

Да умел на костях вырезать письмена

И узоры марийские; делал крючки,

Серьги, кольца, браслеты, и всё из костей.

Но начальником рода считался Учай.

И далёкого предка, Учая, в роду

И в деревне все помнили. Этот Учай

В достославные годы ходил на войну

С русским князем Олегом, что Вещим зовут,

В Византию далёкую.

Дед Ексей уже стар был настолько, что мог

Только есть да лежать на лежанке своей.

Сходит было «до ветру», чтоб кости размять,

И опять – на лежанку, под старый кафтан.

Дочь его, тётка Устя, теперь уж сама

Заправляла хозяйством. Приемная дочь

Ей во всём помогала. Девчонке тогда

Шёл пятнадцатый год. Звали Машей её.

Так и жили. Однажды зашёл к ним во двор

Стройный парень.

Вместе вышли, глядят: удалец хоть куда,

Три аршина с локтём заключал его рост;

Грудь свою он вздувал, как меха кузнеца;

Кудри русые падали мягкой волной

На широкие плечи, на брови его;

Голубые глаза заключали в себе

Небо русских широт, реки русской земли.

В домотканой рубахе, в широких штанах,

Что заправлены были в его сапоги

Крепкой кожи кабаньей в малиновый цвет;

А на поясе красный расшитый кушак.

На широком плече его сокол сидел.

Поклонился хозяевам парень, сказал:

– Мир вам, добрые люди! Не здесь ли живёт

Дед Ексей, что хранит с незапамятных пор

Князя русского меч? Я от старца иду,

От Варнавы. Про меч это он мне сказал.

– Да, Варнаву я помню, – ответил старик. –

До него лет пятнадцать молчал я про меч,

Да и после него лет пятнадцать молчал.

А ему вот сказал, так как верой своей

Изумил он меня, кротким духом своим.

И тебе, если он посылает тебя,

Расскажу я про меч.

Ну а бабам моим этот меч ни к чему.

В нашем роде не вышел такой богатырь…

Не судьба. Значит, должен я меч передать.

Проходи, добрый молодец. Как тебя звать?

– Звать-то? Фёдор Шарьинец. Отец мой – Иван

По прозванью Вершина. Вершинин и я.

– Про Ивана Вершину-то слышали мы, –

Отвечала ему тётка Устя. – Про то,

Как в Шарье утопил он татарский отряд…

– Было дело.