Химеры мультиверсума

Предметы давно потеряли свои имена –

и мы нарекли их другими… Но горечь и страх –

ожившие тени былого – они не уйдут:

они ещё слышат дыхание прошлых имён;

бесстрастный звучит камертон, призывая на суд;

и каждый ещё не рождённый уже осуждён

на злые – по вещему Фрейду – подспудные «я»,

на кровосмешение знаков событий и мер

по предотвращению собственного бытия,

на это кружение, это сложение сфер

чужих интересов… И радостно бдит вороньё

совсем недалече, коль ты, безоружен и наг,

принёс в дольний мир свою плоть; и вкушает её

меняющий лики досужий любой хронофаг…

И даже когда различишь в знаменателе ноль –

сумеешь понять ли придуманный дьявольский ход:

в итоге простого деления тёмная голь

имеет иллюзию вечности в слове «народ»…

Но тщетно бежать от тщеты: в лучшем случае, ты

сто раз возвратившись из битв – со щитом, невредим,-

в сто первый на нём возвратишься из сечи; щиты

куда долговечней твоей протоплазмы.

и правда, которая дольше мгновения, – ложь,

набор аберраций, игра подсознания, навь.

Из этой овчинки доноса и то не сошьёшь,

чего не сказать о богатстве аллюзий. Представь:

на утлом судёнышке некие чудики (но

отважные хлопцы), покинув свои города,

поплыли в Колхиду искать золотое руно –

и дальше по тексту… Но с кем это было? Когда?

За тьмою редакторских правок уже не узнать:

герои давно потеряли свои имена –

и мы нарекли их другими.

Эвксинского Понта безмолвно вздымает со дна

ожившие тени былого, щепу, черепки,

оружие, кости, обмылки старинных монет.

Рукой зачерпнёшь – и, как кровь, солона, из руки

струится великая тайна всего, чего нет…

Старшина Луны

Старшина Карачкин в космос полетел:

оклемался в невесомости – и двинул на Луну,

потому как подполковник, что пришёл в особотдел,

своим моральным кодексом замучил старшину.

Чтобы не зависеть от внезапных бед,

он взял канистру спирта, да колбаски полкило,

да хранившийся в каптёрке полковой велосипед

(так просто, ради хохмы, подполковнику назло);

прибыв на стоянку лётную свою,

в секретный аппарат с тяжёлым сердцем погрузясь,

взлетел, оставив Родину, начальство и семью:

врубил форсаж и тронулся, у бога не спросясь.

И почти тверёзый, сидя на Луне,

иностранцам в телескопы строит страшное лицо.