Кукольная королева

Сидя за спиной дэя, Таша оглядывалась на крашеные крыши, что медленно растворялись в лазурном горизонте, – и всё ещё слышала отзвуки песни, на диво крепко врезавшейся в память.

Таша тоже знала о сложных взаимоотношениях менестрелей с духами. Это-то и заставляло её теперь кусать губы. Баллада о паладинах, что вполне могла оказаться пророчеством, была нежной и влекущей, была прекрасной и щемящей, была достойна звучать в залах княжеских дворцов…

И, кажется, Маришка пела её, не сводя взгляда – тёмного, как гриф её квинлы, – с Ташиного лица.

* * *

– Серое или зелёное? – спросила Бэрри.

Алексас, без стеснения развалившийся на кровати названой сестры, оценивающе посмотрел на вешалки в её руках.

– Я видел у тебя в шкафу синее, – сказал он. – С бисерной вышивкой.

– Думаешь? – девушка смерила сомнительным взглядом шёлк и бархат, струившиеся с вешалок к дощатому полу. – Оно не слишком… вычурное?

– Вы идёте на представление самого старого, знаменитого и вычурного театра во всём Аллигране.

– Да, но это же не сама «Ларва», а труппа «Ларвы».

– Которая даёт гастроли, да ещё в Подгорном, чрезвычайно редко. В следующий раз подобная оказия подвернётся нескоро. К тому же «Ларве» щедро отдали Витражный зал окружной ратуши, а на его отделку не скупились.

– Просто я знаю Найджа. – Бэрри вернула платья в шкаф, слегка вычерненный подпалинами. Свет радовался редкой возможности пробраться в недра гардероба: распахнутые дверцы манили золотом и серебром, бисером и хрустальными бусинами, искрившимися под лучами люстры.

– Нет, он приоденется в приличную флеоновую рубашку и бархатную куртку. Синюю, к слову.

– Ты откуда знаешь?

Алексас, загадочно улыбаясь, лениво закинул руки за голову.

– Ты и ему советы давал, – утвердительно изрекла родная дочь Герланда.

– Что поделаешь, если вам предстоит столь исключительное мероприятие, а я во всём Венце единственный обладатель хоть сколько-нибудь пристойного вкуса.

Бэрри, смеясь, вытащила синее платье. Бархатный корсаж, на котором распускались бисерные цветы лоури, переходил в пышную юбку из десятка слоёв сетчатой ткани – от сизого до сиреневого и василькового, вместе складывавших оттенок зимних сумерек.

– Мне кажется, будь у разбитых надежд цвет, он выглядел бы так, – сказала Бэрри, приложив платье к груди, придирчиво разглядывая своё отражение в зеркале на туалетном столике.

– Оно цвета твоих глаз.