Мистический капкан на Коша Мару

Кроме Клима, в этом пространстве, объединённым общим, заставленным всякой рухлядью коридором, обитали уже известная комнатосъёмщица Милочка, семейная пара хорошо за сорок и бывшая модель неопределённого возраста.

Вернее – бывший «модель», так как сквозь вуаль потрёпанности, которую наложили на Херувима сложно прожитые годы и страсть к запретным ощущениям, всё-таки проглядывало существо мужского пола.

Когда-то этот облезлый, с скукоженной обезьяньей мордочкой человек и в самом деле был известным в городе натурщиком, в начале «двухтысячных» без него не обходился ни один громкий показ и ни один такой же громкий скандал в мире моды.

С детства в память Клима врезалась огромная реклама на здании торгового центра: белокурый стройный юноша с белозубой улыбкой на ангельском лице протягивает к снующей где-то далеко внизу публике трепетно сомкнутые ладони. Что было в тех ладонях, Клим уже, конечно, не помнил (то ли флакон с дорогим одеколоном, то ли баночка йогурта). Но мягкие кудри, трепещущие на ветру, и огромные, невероятной синевы глаза запали в память – реклама висела долго.

Никто не знал тогда его настоящего имени, а называли красноречиво: Херувим. Так говорили даже в местных телевизионных новостях, когда оповещали жаждущую зрелищ публику о его очередном «заскоке». Срыв модного показа неожиданным прыжком с языка подиума в зал, полный зрителей, пятнадцать суток в кутузке за пьяные танцы на пороге храма, пробежка абсолютно голым по центральной улице города среди белого дня.

Так оно и вышло – модель, как шептались, «сторчался», а от имени Херувима остался только Хер. Так его и звали соседи. А больше, кажется, никому и дела нет до бывшей звезды, так что и называть было некому. Да никто уже и не помнил.

Вёл себя Хер удивительно тихо, с тех пор, как Клим переехал в этот дом, разменяв родительскую квартиру, видел он соседа не так уж часто. А когда тот попадался на глаза, был бесшумен и даже как-то по-особенному задумчив, проскальзывая из комнаты в туалет в неизменном халате – длинном, ободранно-шёлковом, когда-то ярко-изумрудном и почему-то женском.

Клим и голоса-то его, кажется, ни разу не слышал, но почему-то сразу понял, что из кухни следом за едким чадом пережаренной рыбы летят ругательства именно соседа – странный визгливый крик.

– Ты таскаешь в дом каких-то левых мужиков, – звенело с истеричным присвистом.