Аугенблик

Не убаюканный ядовитой водкой, я смотрел на героя Лешкиного рассказа, то бишь меня самого, с ужасом. Этот герой мне был незнаком и очень неприятен.

Из Лешкиного рассказа следовало вот что: от Постновской водки все действительно стали быстро и безобразно пьянеть. Тонечка Воробьева и Леночка-лаборанточка водку не пили (для девочек было красное вино и шампанское). Потом Лешке на мобилу позвонил Исаев. Он увез Постнова, а мы продолжали безобразно пьянеть. Когда Алексей с Постновым вернулись, мы были уже в хорошем таком неадеквате.

Исаеву нужно было протянуть время, и он снизошел до нашего общества. Как-то сам по себе зашел разговор о сложностях бытия. И тут меня понесло!

Очевидно, Исаев никак не ожидал от простого охранника такого «Глубокого познания тонкости мира» – это он сам так заявил – его самолюбие было задето. Он не просто втянулся в дискуссию, а буквально кинулся в бой!

Мы говорили о многообразии несоответствия различных философий, отстаивали свои приоритеты и точки зрения, и видно было по всему, что начальник не тянет против своего подчиненного – плебея, понимает это и от этого злится.

– Ты говорил о Ницше, сыпал цитатами, – объяснял Лешка, – Исаев с тобой не соглашался, говорил, что Ницше – террорист, и его нужно повесить за яйца!

– Что, – удивился я, – так и говорил?

– Да, – подтвердил Лешка, – именно так и говорил! Потом он еще говорил о каком-то философе Грише Шмуле…

– Шмуэле Гирше, – неожиданно для себя самого поправил я Лешку.

Лешка замолчал и очень внимательно посмотрел на меня.

Из последующего его рассказа выходило: Тонечка Воробьева втянулась в спор, и было ясно, что она в теме философии вовсе не слаба и имеет свое собственное мнение (которое впрочем, полностью совпадало с мнением моим).

Рассказывая, Лешка улыбался, и теплота его улыбки растапливала тугой комок моей тревоги.

Мы спорили долго. Лешка говорил, что было забавно наблюдать, как пьяная речь моя заводила трезвого начальника, и что он не мог остановиться. Все уже давно молчали, говорили только мы с Исаевым.

Потом мы как-то одновременно выдохлись и остановились. За столом повисла тишина. Через минуту я, как бы очнулся, и, видно, ничего не замечая вокруг, уверенно произнес: «Какая уж тут не была бы философия, а Ленку я все-таки трахну! Прям в лаборатории и трахну!»

Вот тут я потерял дар речи! Такого конца я никак не ожидал! Я понимал про себя, что наша «серая мышка», какой-то беззащитностью своей, была мне очень даже симпатична.