Пламя и ветер

Вечерами румянится закатными красками или хмурится, затягивая небо тучами. "Она похожа на стареющую женщину, которая всеми силами пытается привлечь к себе внимание", – усмехнулся дядя.

Это сравнение меня удивило, а сам город утомил. Здесь было слишком многоцветно и многолюдно. Яркие вывески, крикуны на площадях, уличные концерты, заунывно-тягучие голоса попрошаек, пронзительный смех детей и материнские окрики, стрекот колес механических повозок.

Заметив мою робость, дядя заключил:

– Она хоть и с норовом, но гостеприимная.

Вы привыкнете, Эни.

Академию в тот день я не увидела. Точнее, увидела, но мельком – она располагалась на Университетской улице, по которой мы проезжали, возвращаясь в поместье, и занимала весьма обширную территорию: кованый забор долго тянулся вдоль дороги. Стриженые лужайки, мощеные плиткой тропинки, бледно-желтый ансамбль с колоннами, фонтан. Академия больше походила на дворец, чем на учебное заведение, хотя в последних я не разбиралась.

Когда мы добрались до дома, дядя отвел меня на кухню, попросил прислугу оставить нас на полчаса.

Раскрывал шкафчики, извлекал мешочки с какими-то порошками, кажется, измельченными травами.

Поставил воду греться, отмерил порошков в нужных пропорциях, перемешал. В накинутой поверх светлых волос косынке, в поварском фартуке, Фернвальд казался колдуном. Правда, не понять, злым или добрым.

Последними стали три капли; стеклянный флакончик мелькнул между длинными пальцами и скрылся в нагрудном кармане дядиного пиджака. Фернвальд протянул мне дымящуюся чашку.

– Пей.

Я подула на пар, ноздри защекотал терпкий запах. Осторожно глотнула.

– …горько! – попыталась отставить чашку, но дядя остановил, сильно сжав мои руки, не дав поставить чашку.

– Оно не должно остывать. Пей.

Я задержала дыхание и допила залпом. Напиток обжег горло, оставил неприятное послевкусие. Дядя сочувственно покачал головой и протянул стакан воды. Прохладная, сладковатая. Я пила долго, маленькими глотками, затем попросила добавки.

Внезапно я почувствовала: что-то не так.

В следующую секунду живот скрутило болью, стакан выпал из ослабевших пальцев, расплескав осколки. Я бы и сама упала на них, но Фернвальд успел подхватить. Тошнота подступила к горлу, виски словно обручем сдавило.

Пытка продолжалась минут пять, а потом муть перед глазами рассеялась, боль отступила. Я прокашлялась. Собственный голос прозвучал сипло:

– Ваши настойки всегда… будут такими?

– На первых порах – к сожалению, да.